Судьба открытия

— А что вас, друг мой, так волнует? Зачем вам акт? Признайтесь откровенно: ущемили ваши собственные интересы?

— Отчасти — да.

— Ну, все понятно, стало быть.

— Ничего еще не понятно! — сказал Шаповалов, повышая голос.

Искоса взглянув, уполномоченный без надобности отодвинул от себя на сантиметр настольный календарь. Потом быстро нажал кнопку звонка.

Вошла молодая женщина, остановилась перед его столом. Он начал задавать ей вопросы. Ему было неизвестно, о какой ревизии идет речь, чем вызвана проверка деятельности университетских лабораторий, кто участвовал в ревизии. Да и вообще по характеру его вопросов тотчас обнаружилось, что он работает здесь лишь несколько дней и вникнуть в дела еще не успел. Нечеткие ответы секретарши теперь его сердили.

— Чего вы путаете профсоюз с облисполкомом! — воскликнул он. — А ну-ка, принесите эту переписку!

Когда секретарша вышла и вернулась, он взял у нее папку, стал перелистывать бумаги. Это заняло много времени. Тянуло сквозняком, взлетали шторы на окнах. С улицы доносились гудки автомобилей. Выражая неодобрение, уполномоченный фыркал, хмыкал. Наконец поднял взгляд на секретаршу:

— У вас и в других случаях такое допускали?

— Что — допускали, простите? — спросила она.

— Да вот, как можно: ревизия шла под флагом Комиссии советского контроля, а в бригаде не было представителя советского контроля. Все передоверили общественности. И общественность-то однобокая. Темна вода во облацех! — Он рывком, с треском перебросил страницу. Проворчал: — Три года надо разбираться… Черт ногу сломит…

Спустя минуту он захлопнул папку. Оживленно на него смотревший Шаповалов напомнил о себе:

— Позвольте мне тоже акт пробежать.

— Ах, вы еще тут? — уполномоченный пожал плечами, словно его крайне изумляет неприличная назойливость. — Друг мой, я русским языком битый час толкую: не дам вам акта! Что вы ловите в этой мутной воде? Вы — с позиций ваших интересиков, а здесь дело государственное! И давайте без дискуссий. Вопрос исчерпан? До свиданья!

Глаза Шаповалова помрачнели.

— Нет, не исчерпан, — встав, сказал он. — Я заявляю от имени большей части коммунистов лаборатории Зберовского: такая ревизия служит скрытым врагам и нанесла ущерб прежде всего интересам нашей страны!

Уполномоченный кинул секретарше:

— Запишите, как зовут его и адрес.

Прошло несколько недель. Хотя еще были каникулы, в университете кончилось затишье. В аудиториях и коридорах, в парке на любой аллее — всюду звонко зазвучали голоса. Эти девушки и молодые люди тут впервые. У них экзамены. Они волнуются, зубрят по учебникам. Пока они еще не студенты, но скоро многие из них найдут свои фамилии в списке принятых.

Внутренняя жизнь университета для них пока — закрытая книга. Каждого из преподавателей, из здешних служащих они провожают почтительным взглядом. И когда через парк прошел бородатый Коваль, кто-то вслед ему шепнул: «Смотри, — наверно, профессор».

За Ковалем прошла Лидия Романовна, потом — Марков, лаборантка Люба, Шаповалов, затем — позавчера вернувшийся из Крыма Свиягин и еще семь-восемь человек.

В лаборатории начался рабочий день.

Новая тематика, намеченная Марковым, уже утверждена. Она направлена на решение мелких практических задач, которые завтра же найдут приложение в хозяйстве, и она не потребует таких больших расходов, как было при Григории Ивановиче. Все связанное с прежними проблемами дальнего прицела из плана вычеркнуто начисто. Штат лаборатории сокращается на тридцать процентов. С первого числа следующего месяца Люба будет уволена, потому что у нее нет законченного высшего образования, Свиягин переводится на смежную кафедру, где нужен преподаватель-химик, а старший лаборант Шаповалов назначен старшим лаборантом в одну из университетских же лабораторий, только на другой — на биологический факультет. К удивлению многих, кандидат наук Черкашина оставлена на своем месте. Марков по этому поводу сказал: Черкашина относится к нему оскорбительно, но он ни с кем не сводит личных счетов, им руководят лишь соображения делового порядка; сама Черкашина — тому пример.

До последнего дня, пока Шаповалову еще можно было не бывать на биологическом факультете, он продолжал работать с Лидией Романовной. А работа казалась тяжкой для обоих: они разбирали на составные части те именно лабораторные приборы, которые им так были бы нужны сейчас для опытов по углеводам, — приборы, создание которых у них еще недавно отняло так много сил.

Они послали в Москву, в два адреса по разным линиям, обстоятельные заявления, требующие вмешательства в судьбу трудов Зберовского. С тех пор прошел уже порядочный срок, но ответа еще не было.

Марков и Коваль сидели запершись в кабинете. Оформляя свой уход, Люба отправилась к ним с увольнительным листком. Задержалась там немного и, едва вышла оттуда, тотчас кинулась к Лидии Романовне и Шаповалову. Возбужденно принялась рассказывать: она видела собственными глазами, что Марков пишет какую-то бумагу в Комиссию советского контроля, и, кажется, речь идет о Григории Ивановиче.

Между тем в общей ситуации никаких перемен и сдвигов не было заметно. Вынужденный подчиниться приказу, Шаповалов наконец начал работать в биологической лаборатории. Свои новые обязанности он выполняет быстро, добросовестно, но с недовольным лицом. Они его злят, они ему неприятны. Рядом с ним теперь работает ученый-ихтиолог, а Шаповалов для него делает химический анализ веществ, извлеченных из внутренностей рыб.

В последнее время случается, что незнакомые Шаповалову люди, встретившись с ним в каком-либо из коридоров, сочувственно расспрашивают о Зберовском, о том, что происходит в лаборатории Зберовского, и с осуждением качают головой. Однажды, увидев Шаповалова в вестибюле главного корпуса, его остановил пожилой доцент-географ, который состоит членом университетского партийного бюро. Остановив, сказал:

— Ничего, вы не падайте духом. Еще может повернуться по-всякому!

А уже наступила осень.

В середине октября Шаповалова внезапно вызвали в городской партийный комитет, в комнату номер такую-то. Кроме двух работников горкома, там оказались этот самый географ, начальник отдела кадров и секретарь парторганизации университета. Цель и смысл всего разговора в целом Шаповалову остались непонятны. Ему предложили снова высказать соображения в защиту трудов Зберовского, и едва он кончил говорить, его тотчас же выдворили:

— Можете идти, товарищ.

Уходя, он услышал фразу, брошенную секретарем университетской парторганизации:

— Черт знает, я начинаю колебаться…

Когда Шаповалов был уже на улице, мимо него к зданию городского комитета, запыхавшись, пробежал Марков.

Спустя месяц, в ноябре, между ним и Марковым произошло новое столкновение. Свои первые кандидатские экзамены — философию и иностранный язык — Шаповалов сдал с легкостью в самом начале учебного года. А по специальному предмету ему надо было экзаменоваться на комиссии при кафедре Маркова. Он записался в группу экстернов, но Марков его фамилию вычеркнул, объяснив, что не может допустить к экзамену по формальным мотивам и мотивы назвал смехотворные. Чтобы не вносить в большой, принципиальный спор привкуса личных обид, Шаповалов только молча стиснул зубы, не подал жалобы и с отказом Маркова как бы примирился.

Лидия Романовна выходила из себя: из Москвы на заявления их до сих пор ответы не приходили — если не считать коротких извещений, подтверждающих, что заявления получены.

Был еще один крупный резерв. Посоветовавшись, Шаповалов и Лидия Романовна решили пойти на прием к секретарю обкома. После двух неудачных попыток они наконец были приняты.

Секретарь — чуть косоглазый, жизнерадостный человек — улыбнулся:

— Информирован немного, как же… Это вы — про того очковтирателя, которого разоблачила газета?

— Мы — про того ученого, которого оклеветала газета, — ответил Шаповалов.

— Ну-те, ну-те… — сказал секретарь, перестав улыбаться. И добавил: — Я из солидных источников информацию имею!