Гипотеза любви

Глава 17

Гипотеза: когда я решу, что достигла дна, снизу постучат. Вероятно, это будет Том Бентон.

После первого раза Оливия задремала, и ей снились странные, бессмысленные сны. Суши в форме пауков. Первый снегопад в Торонто в ее последний год с матерью. Ямочки у Адама на щеках. Ухмылка Тома Бентона, когда он выплюнул: «Слезливая история». Снова Адам, на этот раз серьезный, произносит ее имя в своей неповторимой манере.

Затем она почувствовала, что прогнулся матрас, и услышала, как что-то ставят на тумбочку. Она медленно заморгала, просыпаясь и с удивлением глядя на незнакомую, тускло освещенную комнату. Адам сидел на краю кровати, заправляя ей за ухо прядь волос.

— Привет. — Она улыбнулась.

Оливия потянулась рукой, чтобы коснуться его бедра через брюки, которые он так и не снял до конца. Он был все еще горячим, все еще твердым. Все еще был рядом.

— Я долго спала?

— Нет. Примерно полчаса.

— Хм. — Она слегка потянулась, закинув руки за голову, и заметила стакан с водой на прикроватном столике. — Это для меня?

Он кивнул, протянул ей стакан, и она оперлась на локоть, благодарно улыбаясь. Она заметила, что его взгляд задержался на ее груди, все еще нежной и возбужденной от его губ, а затем он посмотрел на свои ладони.

Ой. Может быть, теперь, когда у них был секс, хороший секс, как показалось Оливии, потрясающий секс, — но кто знал, как его оценивал Адам, — ему нужно побыть одному. Может, он хочет наконец забрать свою подушку.

Она вернула пустой стакан на тумбочку и села.

— Пойду на свою кровать.

Он затряс головой с такой силой, будто категорически не хотел, чтобы она уходила — никогда, никуда. Его свободная рука крепко обхватила ее за талию, словно пытаясь привязать к себе.

Оливия не возражала.

— Ты уверен? Подозреваю, что я из тех, кто одеяло забирает себе.

— Все в порядке. Мне не бывает холодно. — Он убрал с ее лба прядь волос. — И говорят, я храплю. Есть свидетели.

Она ахнула в притворном возмущении.

— Кто посмел? Скажи мне, кто это говорит, и я лично отомщу за тебя. — Она взвизгнула, когда он прижал ледяной стакан к ее шее, а затем расхохоталась, подтянула колени к груди и попыталась увернуться от него. — Извини! Ты не храпишь! Ты спишь как прекрасный принц!

— Так-то лучше.

Он милостиво поставил стакан обратно на тумбочку, но Оливия по-прежнему лежала с покрасневшими щеками, свернувшись калачиком и тяжело дыша после борьбы. Он улыбался. У него на щеках были ямочки. Так же он улыбался ей в шею, та же улыбка щекотала ее кожу и заставляла смеяться.

— Кстати, извини за носки. — Она поморщилась. — Я знаю, это спорная тема.

Адам опустил взгляд на радужный трикотаж, обтягивающий ее икры.

— Носки — спорная тема?

— Не носки как таковые. А вопрос, снимать ли их во время секса.

— Правда?

— Чистая правда. По крайней мере, так написано в журнале «Космополитен», которым мы бьем тараканов.

Он пожал плечами как человек, который в своей жизни читал только «Медицинский журнал Новой Англии» и, возможно, «Вестник толкателей пикапов».

— Почему это кого-то волнует?

— Может, потому, что у партнера могут быть чудовищные, безобразные пальцы на ногах, а ты не будешь об этом знать?

— А у тебя безобразные пальцы?

— Поистине гротескные. Меня надо показывать на ярмарках. Мои пальцы несовместимы с сексом. По сути, встроенный контрацептив.

Адам вздохнул, но ей явно удалось его развеселить. Он изо всех сил старался сохранить угрюмый, хмурый, глубокомысленный вид, и Оливии это ужасно нравилось.

— Я несколько раз видел тебя в шлепанцах. В лаборатории, кстати, нельзя ходить в таком виде.

— Ты, должно быть, ошибся.

— Да неужели.

— Мне не нравятся ваши намеки, доктор Карлсен. Я очень серьезно отношусь к рекомендациям Стэнфорда по охране окружающей среды и технике безопасности, и… Что ты…

Он был намного крупнее ее, он мог держать ее одной рукой за живот, пока стаскивал с нее носки, и почему-то это было очень приятно. Оливия усердно сопротивлялась и, возможно, поставила ему пару синяков, но, когда ему наконец удалось стянуть с нее гольфы, она задыхалась от смеха. Адам благоговейно гладил ее ступни, как будто восхищался их изяществом и идеальной формой, несмотря на то что она бегала по два марафона в год.

— Ты была права, — сказал он.

Тяжело дыша, Оливия вопросительно посмотрела на него.

— У тебя довольно отвратительные ноги.

— Что? — Она ахнула и высвободилась, толкнув его в плечо так, что он опрокинулся на спину, оказавшись под ней. Такой гигант, как он, конечно, мог сбросить ее с себя. И все же. — Возьми свои слова обратно. У меня симпатичные ножки.

— Как образец уродства, может быть.

— Не бывает такого.

Его смех теплым потоком пробежал по ее щеке.

— Наверное, в немецком есть для этого слово. Симпатичные, но исключительно уродливые.

Она слегка прикусила его губу, и тут он как будто потерял свой привычный самоконтроль. Казалось, ему внезапно захотелось большего, и он перевернулся, накрыв ее своим телом и превратив укус в поцелуй. А может, Оливия сделала это сама, судя по тому, как ее язык коснулся его губы точно там, где она ее прикусила.

Возможно, ей следовало попросить его перестать. Она была потная и липкая, ей следовало встать и пойти в душ. Этого требовал постельный этикет. Но Адам казался таким теплым и сильным, он весь светился. От него приятно пахло даже после всего, чем они занимались, и она не смогла сосредоточиться. Оливия обвила руками его шею и потянула к себе.

— Ты весишь тонну, — сказала она. Он попытался подняться и отстраниться, но она обхватила его ногами за талию, прижимая к себе. С ним она чувствовала себя в безопасности. Непобедимой. Настоящей истребительницей. Он делал ее могущественной, свирепой, как будто она могла уничтожить Тома Бентона и рак поджелудочной одной левой.

— Нет, мне так нравится. Останься, пожалуйста. — Она улыбнулась ему и увидела, что дыхание его участилось.

— Ты и вправду перетаскиваешь одеяло на себя.

У основания ее шеи было место, которое он нашел раньше, место, которое заставило ее вздохнуть, выгнуться дугой и медленно опуститься на подушку. Он атаковал его так, будто это была его новая путеводная звезда. У него была своя манера целовать ее: наполовину осторожно, наполовину безудержно — и теперь она удивлялась: почему раньше она считала поцелуи таким скучным, бессмысленным занятием?

— Мне надо привести себя в порядок, — сказала она, но не сдвинулась с места.

Он соскользнул вниз, всего на несколько сантиметров, ровно настолько, чтобы переместиться на ее ключицу, а потом — на изгиб груди.

— Адам.

Он проигнорировал ее и провел пальцем по ее выступающим тазовым костям, ребрам, натянутой коже живота. Он поцеловал каждую веснушку до последней, как будто хотел сохранить их в своей памяти, а их было так много.

— Я вся липкая, Адам. — Она слегка поерзала.

В ответ его ладонь переместилась к ее ягодицам. Чтобы удержать ее на месте.

— Ш-ш-ш. Я сам приведу тебя в порядок.

Он засунул в нее палец, и она охнула, потому что… О боже. О. О боже. Она слышала влажные звуки там, внизу, своих выделений и его спермы, и ему должно было быть противно от этого, и ей тоже, но тем не менее…