Страница 92 из 175
Малыш знал язык жестов, это прекрасно, но откуда эта иллюзия давнего знакомства?
— Я здорово устал, ребятки, — проговорил Сергей и тут же, спохватившись, перевел это простейшими средствами пантомимы — и как это ему повезло, что он дважды побывал на Ван-Джуде!
«Хорошо, хорошо!» — дружно согласились пинфины и резво покатились вперед — как успел заметить Тарумов, они сжимали ступню в комок и на этих пушистых подушечках, совершенно не путаясь во мху, передвигались несравненно легче, чем тяжеловесный землянин.
Тарумов изо всех сил старался не отставать. Кстати, кое-что следовало бы узнать еще до того, как они сунутся в пещеру.
«Кто еще живет в этой пещере?» — старательно проделал он серого жестов, больше всего боясь быть неверно понятым. Но пинфины разом остановились и захлопали глазами, выражая крайнее недоумение. Надо сказать, что делали они это с той степенью выразительности, на какую было неспособно ни одно другое существо во Вселенной. Дело в том, что эти малыши от природы были чрезвычайно дальнозорки, и эволюция наградила их, кроме непрозрачных кожистых век, еще и тремя роговыми прозрачными подвеками, которые при необходимости опускались на глаза и служили естественными очками. Так что когда пинфины начинали «хлопать глазами», зрелище было впечатляющим — особенно для новичка. Но Тарумов новичком не был. «Кто там живет?» — повторил он вопрос.
«Ты сам запретил всем нам жить в пещере с едой!» Гм, а он, оказывается, пользовался тут правом вето.
«Где же тогда все живут?» — машинально задал он вопрос, не отдавая себе отчета в том, что он вкладывал в понятие «все».
«Пинфины живут правее, а выше живут…» — жест означал нечто волнообразное; последнее, сообщение рождало надежду на то, что эти синусоидальны и могут, наконец, оказаться аборигенами, с которыми он рвался встретиться.
Но это было не все. «Под кубической скалой живут… (ручки обрисовали несколько пухлых окружностей), а в травяных шалашах возле сумеречного пика обитают невидящие».
Много… Слишком много для аборигенов. Хотя почему же? А если все это, здешний животный мир, ужи, кроты…
Нет. Пинфины не поставили бы их в один ряд с собой. Для этого они слишком рассудительны. Те, что живут в светящихся пещерах, — не коренные жители этой планеты-зеленушки. Это самоочевидно. Тогда кто они? Разумные существа, спасенные во время катастроф, приключившихся с их кораблями?
Или попросту пленники?
«Как вы попали сюда?»
Маленький пинфин, не принимавший участия в разговоре, но все время застенчиво поглядывавший на Сергея снизу вверх, испуганно шарахнулся в сторону и спрятался за своего товарища.
«Мы полетели… большой корабль. Очень большой. Ваш самый большой корабль. Вы научили. Вы послали — попробовать… чужой мир. Пролетели половину. Дальше — темно…»
Пинфин в отчаянии замахал смуглыми пальчиками, исчерпав все известные ему жесты. Но Тарумов уже все понял. Им трудно было решиться на такое путешествие, и в то время, когда он гостил на Ван-Джуде, еще было неясно, поднимутся ли они хотя бы на исследовательскую экспедицию. Им для этого хватало всего — и уровня культуры, и знаний, и умственного развития среднего пинфина, не говоря уже о таких индивидуумах, как этот… горе-путешественник. Недоставало одного — жадного, инстинктивного стремления к еще не открытому, не познанному, что всегда отличало людей, и поэтому самим людям казалось неотъемлемой чертой всех высших разумных существ Вселенной.
Пинфины были робки. Но, как видно, не все — эти вот полетели…
«Сколько же вас было?» — «Семеро. Но двое уже… исчезли».
Исчезли? Удрали? Погибли? Схематический язык жестов, которым оба владели далеко не в совершенстве, делал эти понятия неразличимыми. А ведь от выяснения этих тонкостей могло зависеть многое… если не все. Ладно. Тонкости — на завтра.
«А где жил… живу я?»
Это ему показали.
Маленькая, идеально правильная полусфера. Такое не могли сделать лапы — только руки. Порода осадочная, тонко зернистая, люминесцирующая. Впрочем, люминесценция может быть и наведенной. Не это главное. Главное — охапка сухого мха, по-видимому служившая постелью, невероятной плотности циновка (ах да, здешняя трава, высыхая, сжимается вдвое), и под этим импровизированным одеялом — перчатки.
Обыкновенные синтериклоновые перчатки для механических работ, какими Тарумов страсть как не любил пользоваться. Только вот металлические кнопки на крагах выдраны с мясом. Это из синтериклона-то! Но в остальном — заношенные старые перчатки, с некрупной, но широкой руки. В них много работали. Здесь? И здесь тоже — рвали проклятый длинноволосый мох-траву. Это видно «невооруженным» глазом. Тарумов обернулся к своим спутникам, присевшим на пороге, и у него невольно вырвалось:
— А где же… он?
Недоуменное мельканье прозрачных и непрозрачных век. Он спросил вслух — надо было перевести. Надо было показать на пальцах — где, мол, тот, что жил здесь до меня и которого вы из-за своей наивности, а может быть, и просто невероятной дальнозоркости, отождествляете со мной? Что с ним? Погиб? Исчез? Сбежал?
Нет. Он был человеком, а значит — не мог сбежать, оставив их одних. Если был человеком — не мог.
Тарумов не стал переводить свой вопрос.
Два бугорчатых «грейпфрута» — один выдолбленный, с водой, а другой спелый, с сытной крупитчатой мякотью — болтались у него за пазухой и отчаянно мешали. Он карабкался по зеленому склону, который становился все круче и круче, и все мысли его были заняты только тем, как экономнее делать каждое движение. От малейшего толчка в голове взрывались снопы обжигающих искр, от слабейшего усилия совсем не фигуральные ежовые рукавицы стискивали ему гортань. Воздуха! Почему так не хватает воздуха?
Он поднялся еще на какие-нибудь двести метров, и желтое озеро мертво и стыло поблескивает внизу. Каланча выросла еще больше, но все равно отсюда она кажется тоненькой тростинкой, которую совсем не трудно переломать. Но вот ощущение пристального взгляда нисколько не ослабевает. Или это самовнушение? Не думать об этой гадючьей каланче. Не думать и больше не оборачиваться — на то, чтобы повернуть голову, уходит недопустимо много сил. А они — последние. Если он потеряет сознание прежде, чем доберется до перевала, он повторит судьбу своего предшественника, исчезнувшего где-то и этих замшелых уступах, за которыми кроется нечто зловещее.
Надо сделать последнюю остановку. Еще метров пятнадцать до маленькой седловины между двумя вершинами, которые снизу, от озера, казались головами уснувших великанов. А может, и не пятнадцать — здесь он постоянно ошибался в расстояниях. Да и туман сгущается с каждым пройденным метром, он уже стал почти осязаемым — не туман, а зеленые щи, подвешенные в воздухе. Атмосферный планктон. Сергей вжался в травяную массу, заполнявшую щель между двумя камнями, нашарил за пазухой булькающий «грейпфрут». Достал фломастер и точным ударом пробил дырочку в твердой огненно-красной корке.
Вода, которая скапливалась в середине еще неспелого плода, поражала своей чистотой, невероятно бодрила. В спелых плодах воды уже не было, зато их сытная белковая сердцевина, скрывавшаяся под невзрачной грязно-лиловой шкуркой, вполне могла служить пищей привередливым античным богам. Но это — на обратный путь. Вообще-то «грейпфрутов» в низине масса, их раскапывают в траве полюгалы — сомнительно разумные пресмыкающиеся с Земли Кирилла Полюгаева. Сергей раньше не встречался с ними и, естественно, языка их не знал, да и теперь близкое знакомство со всеми обитателями этой замшелой долины он отложил до конца своей разведки. Сейчас важнее выяснить, где они и на каком положении.
Близкое знакомство — это уже от хорошей жизни. А хорошая жизнь — это если и не избыточная, то хотя бы достаточная информированность.
Он выпустил из рук опустевшую кожуру, и она бесшумно покатилась вниз, почти не приминая длинноволосой, никогда не шевелящейся под ветром растительности, которую Сергей так и не решил, как называть — то ли травой, то, ли мхом, то ли водорослями. Она покрывала в этой долине абсолютно все, кроме сухой, светозарной поверхности пещер; сейчас, карабкаясь по склону, который все круче и круче забирал вверх, Тарумов вдруг понял, что поверхность камня под этой зеленью почти повсеместно носит следы прикосновения чьих-то рук: под травяным покровом угадывались то пологие ступени, то идеально обработанная параболическая вогнутость, а то и сидящие рядком, словно древние исполины Абу-Симбела, надменно-выпрямленные фигуры, которые он из осторожности определял как условно-человеческие.