Страница 1462 из 2474
L’Euf du Perchoir
здесь, в Нью-Йорке, и с тех пор мы стали близкими друзьями.
– Вы просто разминулись, – сообщает Курт. – Пьеру нужно было вернуться в ресторан. Знаю, знаю, детка. Но хотелось бы, чтобы этот вечер был только для нас. Я собираюсь уделить тебе все свое время.
Должна признать: это было мило. Господь свидетель, Курт любит быть в центре внимания, в то время как я, к сожалению, полная противоположность. Хотя я никогда бы не призналась в этом вслух, я нахожу навязчивые камеры, нескончаемую рекламу, постоянное признание совершенно изматывающими. Уф! Меня немного тошнит, даже пока я пишу это. (О, я бедная маленькая кинозвезда! Терпеть не могу все те привилегии, которые даются благодаря всеобщему признанию и любви!) Но правда, которую я раскрою только здесь, Джона, заключается в следующем: больше всего на свете мне хочется привнести в мир что-то действительно значимое – и, клянусь богом, я наконец-то чувствую, что делаю это сейчас. А весь мой опыт существует благодаря тому, кто я есть. Иногда я думаю, что, будь у меня возможность, отдала бы все на свете, чтобы оставить кинозвезду Лилу Крейн позади и начать новую жизнь.
Но я отвлеклась. Итак. Я беру вкусный маленький стаканчик с собой наверх, глупо улыбаясь. (Вечер свидания! А еще лучше: вечер свидания и уединения в моем собственном доме!) Я смываю с лица косметику, распускаю волосы и переодеваюсь в платье в стиле бохо с открытой спиной – струящееся, свободное, будто на мне вообще ничего нет. Коктейль выпит, и я в предчувствии чего-то хорошего выхожу на балкон, чтобы встретиться с ним.
Стол под открытым небом тщательно сервирован, в центре пляшут огоньки свечей. По всему пространству бесшумно мерцающие фонари из стали и стекла. Курт, слегка наклонившись вперед, прислонился к перилам и смотрел на воду. Он приготовил себе виски сауэр, яичные белки взбил хорошо и густо. Когда я выхожу, он поворачивается и ставит напиток на стол, раскрывает объятия, и в моем животе происходит маленькое теплое сальто. Этот милый жест напоминает прежнего Курта. Я колеблюсь, затем позволяю себе прижаться к его груди, его кожа приглушает звуки города внизу. На мгновение: только мягкий хло́пок, его мускусный одеколон, мое приглушенное дыхание, его сердцебиение. Прошло так много времени с тех пор, как мы в последний раз находили минутку, чтобы побыть вдвоем в тишине, просто обнять друг друга и воссоединиться без слов и планов. Я изголодалась по такого рода связи. Я не осознавала, насколько сильно была взвинчена, как усердно пыталась держать все это в себе. И вот оттаяла впервые за долгое время.
Мы наслаждаемся роскошным ужином Пьера, его сотрудники бесшумно снуют за звуконепроницаемым стеклом – сначала шампанское и икра, затем мясистые моллюски-бритвы, сочные, с каперсами, лимонами, луком-пореем, сладкие лепешки, украшенные крошечными гроздьями шампиньонов, запеченный утенок в хрустящей апельсиновой глазури, тонкая доска с хлебом и сыром, насыщенный шоколадный ганаш с ложкой орехового крема. Мы распили бутылку красного – Кот-дю-Рон, которую нашли в те же выходные в Париже и приберегли для особого случая. И все почти похоже на то, что было в самом начале, на первом свидании. Мы не обсуждаем ничего серьезного или тяжеловесного. В кои-то веки не говорим о работе, что делает беседу слегка натянутой, чуть-чуть неловкой. Я нервничаю, но по-хорошему, по-девичьи. Мы не совсем уверены, как взаимодействовать друг с другом, и все же очень стараемся, чтобы все не испортить. На самом деле это довольно мило.
К концу ужина персонал прибрался и ушел. Стул Курта придвигается к моему, и мы подносим ложкой последние кусочки ганаша к губам друг друга, допивая последние капли вина. Мы молчим, сидя в темноте, теплый летний ветерок перебирает наши волосы, настроение смягчается от созерцания длинной, залитой лунным светом водной глади за окном. Нам обои вставать ранним утром, но мы продолжаем сидеть, прижавшись друг к другу, покоренные простотой момента. И я ловлю себя на том, что хочу, чтобы это никогда не кончалось, чтобы реальность никогда больше не вторгалась и не разрушала это очарование.
Я прижимаюсь к груди Курта, чувствую, как он вдыхает и у него перехватывает дыхание. И я знаю, просто ощущаю, что он собирается затронуть тему наших отношений, накопившихся проблем; и хотя это, вероятно, к лучшему, я подсознательно сопротивляюсь и не хочу, чтобы он это делал.
– Лила, детка. – Он просовывает палец под бретельку моего платья. – Я знаю, что в последнее время вел себя как придурок. Это давление фильма. Ты же знаешь, каким я становлюсь.
Я киваю, хотя у меня начинает бешено колотиться сердце. Я молюсь, чтобы он этого не почувствовал.
– Но все равно, это не оправдание, – продолжает он. – Я вымещал разочарование на тебе, а ты последний человек, которому я хотел бы причинить боль. Ты простишь меня?
Сердце теперь бьется, как военный барабан, снова готовясь к нескончаемой битве. О, Джона, я просто ничего не могу с собой поделать! Я всегда была романтиком, как и Фицджеральд. Это то, кто я есть, до самой моей мягкой сердцевины. Проблема в том, что, благодаря нашей совместной работе, я начинаю понимать, что безнадежный романтизм снова и снова подвергал меня опасности получить травму. (Примечание для себя: необходимо уметь защищаться.) Так что, хотя в этот момент все, чего я хочу, – сказать: да, конечно, ты прощен! – меня словно что-то сдерживает.
– Мне нужно тебе кое-что сказать. – Почему я так нервничаю? Почему так напугана? – Я ходила к психотерапевту. Уже несколько раз.
Его лицо начинает приближаться, темнея так, что у меня мурашки бегут по коже.
– Куда ты ходила? – тихо спрашивает он.
Я колеблюсь.
– Его порекомендовала мне подруга.
Курт отодвигает стул и подходит к перилам, повернувшись ко мне спиной.
Тревога пронзает меня изнутри.
– Курт? – Я вижу, как напрягаются его плечи, но он продолжает молчать. Невольно, я начинаю паниковать. – Что не так?
– Зачем ты мне это рассказываешь? – Его голос становится стальным.
Налетевший внезапно ветерок кажется зловещим. Я обхватываю себя руками, чтобы не дрожать.
– Я говорила с ним о нас.
– Ты – что?! – В его словах появляется опасный отзвук.
Но я продолжаю, мой голос едва слышен.
– Он обеспокоен динамикой наших отношений. Он считает… считает, что они нездоровые, – выдавливаю я.
Он хлопает по балконным перилам.
– О чем, черт возьми, ты думала?!
– Я…
Он резко оборачивается, обрывая меня.
– Ты знаешь, что будет со мной, если это всплывет наружу. Как же ты глупа!
Я качаю головой.
– Курт, этого не произойдет. Он никогда так не поступит. Существует конфиденциальность в отношениях с пациентом…
– …которая превратится в дым, если он решит, что ты в опасности. Господи, Лила! – Он снова поворачивается к воде.
– Прости, – шепчу я.
– Как много он знает? – цедит он.
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду… – Он снова поворачивается ко мне лицом. – В каждой истории есть две стороны. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Ты рассказала ему обо мне?
– Курт, если уж на то пошло, я защищала тебя перед ним.
– Чушь собачья! – На его лице ненавистная ухмылка. – Я знаю тебя, Крейн. Несмотря на все феминистские догмы, которые ты проповедуешь, тебе нравится извлекать выгоду из игры в невинную, загнанную в угол женщину. Вот как ты заманиваешь людей внутрь. Наглядный пример.