Страница 1458 из 2474
– Хорошо, – сказала она наконец. – Не хочешь рассказать мне, что происходит на самом деле?
Он кашлянул.
– Я только что сказал тебе…
– Нет. – Она мотнула головой, локоны слегка подпрыгнули. – Послушай, я сама разберусь с грязью и пылью. Я могу все вычистить. Но это будет наш дом, Джона. И нам нужно будет вместе строить в нем жизнь.
Она замолчала, ожидая ответа, и чем дольше длилось молчание, тем более опасным оно начинало казаться.
Наконец она вздохнула и опустила взгляд на туфли. И когда снова заговорила, ее голос был таким тихим, что он едва мог разобрать слова.
– Я всегда была уверена, что ты тот, кто мне нужен, Джона, – начала она. – Но по какой-то причине я не могу избавиться от ощущения, что ты никогда не был полностью уверен на мой счет. Так что, если дело не только в пыли – если дело в нас, – мне нужно, чтобы ты сказал мне сейчас.
Он смотрел на нее, стоящую там, в дверном проеме у входа в их новый дом, такую очаровательную в своем комбинезоне. И он сделал единственное, что мог сделать: он обвил ее руками, запустил пальцы в волосы и поцеловал ее. Он сказал Мэгги, что она все, чего он когда-либо желал. И, вероятно, был убедителен, потому что она поцеловала его в ответ и что-то проворковала, он сейчас не мог вспомнить, что именно, но это было мило и заставило его рассмеяться, а потом они, обняв друг друга за талию, направились в новый дом. Может быть, в тот момент обоим было необходимо поверить, что это правда.
Мэгс неустанно трудилась, чтобы угодить ему, и в течение года она превратила их новое жилище в дом, который, как она надеялась, он никогда не захочет покинуть. Она выровняла покоробившиеся полы, залатала протечки, затолкала в дыры стальную вату и кропотливо стерла с пятнистых стен все до последнего слоя густой восковой краски. На первом этаже она снесла все стены, которые делали комнаты такими тесными и темными, и разделила весь уровень так, что передняя половина превратилась в уютный, отделанный деревянными панелями кабинет Джоны, с плюшевыми коврами, дорогой кожей, книгами цвета драгоценных камней. Задняя половина – вымытая, взрытая до бетонного основания и выходящая прямо в сад – должна была стать залитой солнцем студией Мэгги, уставленной гигантскими полотнами, дико раскрашенными и полными движения, такими же яркими, как сама Мэгс.
Однажды ранним утром, во время ремонта, Мэгги услышала тихое мяуканье, доносившееся из подвала под ее студией. Она посветила фонариком в его глубину и обнаружила грязного, оцепеневшего серо-голубого котенка, ошеломленно моргающего на свет. У Мэгс не было никаких сомнений: они должны приютить его. После долгих обсуждений Джона согласился, при условии, что сможет сам выбрать кошке имя. И Мэгги конечно же закатила глаза и согласилась, добродушно посмеявшись, как всегда, над его одержимостью Фицджеральдом. Таким образом, Зельда вошла в их жизнь.
До того как они переехали сюда, задний двор представлял собой клочок выжженной земли, место захоронения отходов. В нем Мэгги обнаружила терракотовые черепки, маленькие, неопознанные тушки, зазубренные кусочки костей, буйно разросшиеся сорняки и другой странный мусор. Поэтому всякий раз, когда у нее возникал творческий ступор, она натягивала перчатки и принималась возиться в грязи, зачищая, разгребая, разрыхляя почву, чтобы дать ей новую жизнь. Медленно, бережно она посеяла семена, которые со временем выросли в их собственный тайный сад: бесконечные вьющиеся томатные лозы, А-образная шпалера для огурцов, разноцветные пучки перца на приподнятых грядках, маленькое лимонное деревце, притулившееся в углу, буйно разросшиеся розмарин и мята. И еще цветы: кусты гортензий, похожих на кочаны капусты, георгины и нарциссы, розовые флоксы и азалии, которые росли вдоль всего деревянного забора. Она выложила крошечную кирпичную дорожку, которая змеей закручивалась в спираль под чугунным столиком на двоих. Теперь, спустя почти пять лет, сад наконец-то разросся настолько пышно, что, сидя в центре, можно было полностью затеряться в его листве.
В жилых помещениях второго этажа Мэгги дала себе волю. Ребенком она проводила лето в Сан-Мигеле, поэтому тепло и яркие краски пуэбло, его острые специи, рассыпчатая соль и терпкий лайм, казалось, непосредственно вплелись в дом, который она создала. Она выложила полы толстой плиткой в мексиканском стиле: калейдоскопом переливались морской, мандариновый, темно-желтый, кораллово-красный цвета. Дерево было необработанным, плетеные ковры броскими, потолочные балки открытыми, окна широкими, мебель прочной и основательной. У них был дружелюбный дом, в котором всегда вкусно готовили, который принимал гостей с распростертыми объятиями, независимо от времени суток.
Мэгги превратила это новое пространство в произведение искусства, непоколебимая в усилиях отбросить все застарелые сомнения и построить дом, где они могли бы жить вместе. Она даже сохранила крошечную вторую спальню, которую когда-нибудь можно было бы превратить в милую, простую детскую. Все было продумано до мелочей, и это было идеально. И Джона окончательно уверился, что Мэгги – это другой, лучший путь, тот, который, убеждал он себя, ему нужен, который даст ему безопасность и наслаждение. Он представлял себя в этом альтернативном существовании: полулежащим на покрытом ковром диване, гитара наигрывает меланхоличные нотки старинной испанской песни, в то время как Мэгги, с ее оливковой кожей и карминовыми губами, нежно гладит его по волосам… Это был бы мир печальной, завораживающей музыки и горько-сладких ароматов, где вожделение могло бы стать образом жизни и ее выражением… где оттенки ночного неба и закатов, казалось, способны отражать только страстные настроения: цвета губ и маков… И наконец Джона начал верить, что, все обдумав и выбрав Мэгги, он в итоге поступил правильно…
…Пока Лила не вернулась в его жизнь.
Он решил, что упустил единственный шанс с ней много лет назад. После абсолютного, необычайного чуда той первой ночи судьба разлучила их. Мать Джоны слегла окончательно, и он был вынужден досрочно покинуть Принстон, чтобы помочь Берди перенести медленную, мучительную смерть, закончив курс и защитив диссертацию дистанционно. Берди умерла вскоре после того, как он отучился. И впервые в жизни Джона оказался совершенно один.
Он заставил себя двигаться дальше, преодолев боль от смерти матери, неразрывно связанную с потерей единственного шанса с Лилой. В довершение всего, в какой-то неопределенный момент того периода позвонили из Принстонской библиотеки, чтобы с глубочайшим сожалением сообщить Джоне, что необъяснимым образом его диссертация утеряна и, что еще хуже, месяцем ранее его ноутбук, в котором хранилась единственная оставшаяся копия работы Джоны, умер и не подлежал воскрешению. Но эта новость казалась незначительной в солоноватом водовороте его нынешнего жалкого существования. Он упаковал картины матери, сдал остальное наследство на хранение и выставил дом своего детства на продажу. Неделю спустя тот был продан. И в момент, когда Лила возвращалась в Принстон, чтобы поступить на второй курс, Джона отправился в Гарвард, где предполагал попытаться заполнить совершенную
tabula rasa
своего разума. Гарвард – это то, что нужно, сказал он себе. Университет откроет ему двери, станет потрясающим тонизирующим средством, предложит безграничные возможности, которые Джона способен сорвать, точно какой-нибудь идеально спелый фрукт, лишь протянув руку. Но даже двигаясь вперед, погружаясь в учебу в отчаянной попытке стереть Лилу из мыслей, он не смог избавиться от ее великолепия, оставшегося навязчивым воспоминанием, не дававшим ему спать по ночам.