Страница 1335 из 2474
…Итак, вот в чем дело. Я надеюсь, это не заставит тебя плохо подумать о Фреде, которого я так сильно люблю. Он ошибается на твой счет, не так ли, Джона? Признаюсь, я так отчаянно пыталась выбраться из своей ужасной ситуации и настолько без оглядки доверяла тебе, что теперь понимаю, что ни на секунду не сомневалась в твоей честности. Надеюсь, ты не думаешь, что сейчас я изменила мнение. Но все же мне хотелось бы получить от тебя заверения в том, что ты был полностью откровенен со мной с самого начала. Тогда я смогу смести это крошечное семя сомнения, которое было посеяно Фредом, и двигаться вперед с полной уверенностью, доверяя тебе, доверяя нам. Пожалуйста, скажи мне, что я могу?
На данный момент достаточно. Фред дремлет рядом со мной, и на горизонте я вижу мерцающие огни города. Начинает рассветать. Всякий раз, когда я возвращаюсь домой, думаю об этой строчке из «Гэтсби», которую, я уверена, ты любишь так же сильно, как и я:
город, открывающийся с моста Квинсборо, – всегда предстает как в первый раз, в его изначальном безумном обещании всей тайны и красоты мира
.
Сейчас может случиться все что угодно, вообще все что угодно…
Даже с Гэтсби могло случиться… даже с тобой.
Я думаю о тебе каждую минуту с тех пор, как ты написал о Мэгги. Надеюсь, разрыв был не слишком болезненным. Меня терзает чувство вины. Часть меня ненавидит саму себя за то, что я разлучила вас… но я продолжаю возвращаться к самому глубокому, истинному чувству и пониманию – мы созданы друг для друга.
Я потрачу завтрашний день на окончательные приготовления, предусмотрю все детали и отправлюсь в путь до наступления темноты, до того, как Курт вернется из поездки.
Встретимся завтра на закате в моем
pied-à-terre
. У меня припасен совершенно особенный сюрприз – своего рода инаугурация. И тогда, наконец – как однажды написал твой любимый автор, – мы будем смотреть друг на друга с бесконечной надеждой, переходя в новую сладкую теплую тьму.
Целую, Лила
9
Джона проснулся с улыбкой на лице, внутри все трепетало так, как обычно бывало в рождественское утро. Тогда, в детстве, он вскакивал с кровати в пижаме с красными паровозиками, бежал, размахивая руками, отворял дверь спальни в поисках Берди, все еще лежавшей в постели, с маской, угрюмо натянутой на глаза, в такой-то день. Или стоявшей у елки, возможно, незаметно подкладывая под нее подарок, приготовленный в последнюю минуту. Или, за неимением оного, сидевшей на кухне с дымящимся кофе, зажатым между ладонями, где тихо напевает радио, и ее лицо исполнено пафоса, когда она смотрит сквозь снежинки, мерцающие за окнами, куда-то вдаль, куда, казалось, Джона никогда не сможет добраться. И все же он подбегал к ней и обнимал за талию, зарываясь головой в мягкость, которую находил там, и говорил: «Счастливого Рождества, Берди!» И она, смахивая случайную слезинку, которая не ускользала от его внимания, начинала целовать его в макушку, шепча: «Счастливого Рождества, дорогой!»
Но это было давно. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать поселившуюся в нем легкую грусть давних воспоминаний, позволяя целебным словам Фицджеральда умиротворить его беспокойный разум.
Все страдания, которые он когда-либо испытывал, печаль и боль были из-за женщин.
Он моргнул, возвращаясь к реальности, перевел взгляд на листья, ласкающие его окно, на яркий клочок неба за ним. Этот день наконец настал. Сегодня, наконец, он полностью посвятит себя любви к Лиле Крейн.
Он широко раскинул руки и ноги на пустой кровати, почувствовал дрожь удовлетворения, максимально растянувшись, затем проследил взглядом за расплывающимися точками на потолке, пока они не замерли и не растворились. Оставался лишь один день, еще один обычный день выслушивания тайных горестей пациентов так, будто они самые интересные, самые уникальные в мире; и все это время его собственные сокровенные мысли будут плыть против течения, против потока их слов, прямо к Лиле.
Последняя неделя пролетела как в тумане, ничем не примечательная, если не считать свежей раны от ухода из его жизни Мэгги. После того, как Джона ночью вернулся домой из временного пристанища Лилы, он поспешил лечь в постель, молясь о том, чтобы сон пришел поскорее, но адреналин продолжал бушевать внутри, и мечты о Лиле, об их воображаемом совместном будущем ослепительно вспыхивали перед ним, как фейерверк под быстрый барабанный бой его сердца.
Лежа в постели в темной и прохладной комнате, освещаемой лишь лунным светом, он играл с каждой деталью их встречи точно так же, как рождественским утром в детстве с каждой из своих долгожданных игрушек… Великолепие ее бело-розовых ступней, чистое совершенство ее тела, рот, который был материальным символом поцелуя. Боже, поцелуй Лилы! – этот поцелуй прохладным ручейком струится из ее сердца. Все было именно так, как он надеялся, как он помнил – тихая свежесть ее голоса, линии ее прекрасного тела, просвечивающие сквозь одежду…
Он все еще бодрствовал, когда Мэгги около трех прокралась домой после ночной гулянки, слегка спотыкаясь на каблуках, чертыхаясь и хихикая про себя. Сквозь полуприкрытые ресницы он наблюдал, как она сняла туфли, затем, держа их на кончиках пальцев, засеменила по комнате, что-то ища в темноте. Он слышал через дверь ванной, как она принимает душ, золотистый свет пробивался сквозь щели по краям. Очень тихо, осторожно он повернулся спиной и закрыл глаза, когда Мэгги щелкнула выключателем в ванной и вслепую стала пробираться к кровати. Она придвинулась к нему под покрывалом и обняла его за талию, поцеловала в затылок, прижала к себе так, как он любил. Он почувствовал ее волосы на коже, а еще через несколько мгновений ее ровное дыхание, прохладным ветерком касающееся шеи. Он отчетливо представил милое безмятежное выражение ее лица, когда она обнимала его, уплывая в мечты. И он попытался запечатлеть этот момент, запечатлеть его в памяти как последний миг их близости, когда Мэгс все еще была счастлива, умиротворена и уверена, что это такая же ночь, как и любая другая, всего лишь одна ничем не примечательная ночь в бесконечном потоке ночей, которые предстоят им до конца совместной жизни.
Должно быть, в итоге он, как обычно, свернулся калачиком и погрузился в легкий беспокойный сон, потому что следующее, что он помнил, это как Мэгс водит рукой вверх и вниз по всей длине его торса, пальцы скользят по плавным изгибам пресса, затем спускаются ниже, поддевая хлопчатобумажные трусы и проталкиваясь под широкую резинку, чтобы коснуться нежного завитка там; она обхватывала его член, довольная готовностью, которую обнаруживала каждое утро еще до того, как он просыпался.
Он был вымотан, еще не готов расстаться со сном и чувствовал сухость во рту, которая доходила до самого горла. Его кожа туго обтягивала кости, мышцы были расслаблены, его тошнило; но, несмотря на это, ее пальцы, струящиеся по нему, словно вода, тепло ее прикосновений, голод ее желания вытащили Джону обратно на поверхность, заставили его отказаться от будущего в пользу того, чтобы потерять себя с Мэгги еще один, последний раз.
Он вдохнул, потянулся, и она, слегка замурлыкав от счастья, стянула с него нижнее белье и придвинулась к нему. Он старался не целовать ее, ощущая во рту вкус чего-то затхлого, горько-кислого, но ее губы были настойчивы, и в конце концов он сдался и поцеловал ее в ответ. Она обхватила его ногами, прижимая его к кровати, ее кудри щекотали его кожу, когда она целовала его в шею. Он снял через голову ее рубашку и отбросил в сторону, наслаждаясь ее грудью, нависающей над ним в мягком утреннем свете.