Страница 1311 из 2474
Теперь Мэгги затронула их последнюю размолвку – деликатное предложение Джоны отложить свадьбу. Ее карьера была на взлете, утверждал он прошлой ночью, они оба знали, что он погряз в работе. Конечно, было бы разумнее подождать еще год или два, рассуждал он, пока их жизнь не войдет в спокойное, надежное русло. Слезы снова наполнили глаза Мэгги, когда она спросила, действительно ли он именно это имел в виду. И хотя он изо всех сил старался сфокусироваться на разговоре, на самом деле все его мысли занимала Лила. Менее чем через три часа должен был начаться очередной сеанс. Он уже представил ее: сидящую перед ним на краешке стула, испуганную, но грациозную, и почувствовал, как участился пульс, когда он задумался о том, какими духами она воспользуется, какую одежду выберет, чтобы подчеркнуть элегантные формы, какое нижнее белье спрятано под ней. И он подумал, что, возможно, именно сегодня она осознает свои чувства к нему – и любовь, возродившаяся, как птица Феникс из собственного пепла, вновь возникнет в таинственных и непостижимых уголках.
Он откусил еще один кусочек от идеального омлета Мэгги, прежде чем отодвинуть стул, оставив Зельде маслянистые остатки. Поцеловал Мэгги в макушку и прошептал, что ему пора на работу, но они обязательно обсудят это в другой раз. Скоро, заверил он ее. Направляясь к лестнице, ведущей на нижний уровень, он почувствовал, что Мэгги наблюдает за ним с замешательством и тревогой. Но даже несмотря на это, Джона не смог сдержать улыбку, расплывшуюся по лицу, от теплого предвкушения встречи с Лилой.
2
Терапевтический дневник Лилы
для Джоны Гэбриэла
Запись № 1
18 июля
Дорогой дневник!
Признание номер один: мне доставляет столько девичьей радости снова вести дневник, как это делала Глория в «Прекрасных и проклятых»
[25]
[Второй роман Ф. С. Фицджеральда.]
. (Мое самообразование в изучении Фицджеральда продолжается!)
Но как же мне тебя называть? Ты на самом деле мой самый дорогой дневник? …или, может быть, ты, дорогой журнал? дорогой Джона? будущая Лила? Кого это касается? Называя тебя дневником, я мгновенно, точно в машине времени, переношусь в мечтательные подростковые годы. (Думаю, что именно тогда, вероятно, я последний раз вела дневник, не так ли? Он был с замочком в форме сердца и крошечным ключиком, нанизанным на атласную ленту. Примечание для себя: необходимо найти детский дневник, чтобы заново открыть в себе наивное чувство чуда. Также: необходимо найти ключ.) Если бы это была киноверсия моей жизни, я бы плюхнулась животом на пастельно-розовое одеяло с цветочным узором, накручивала прядь на палец, изображала Бритни Спирс, болтала ногами взад-вперед, растопырив пальцы ног (боже, в какой мешанине десятилетий я живу?).
Однако на самом деле это просто я, реальная Лила Крейн, такая, которую мир никогда по-настоящему не увидит. По вашей просьбе, Джона, эти записи будут моей лучшей попыткой детально задокументировать правду о моей личной жизни и моих сложных отношениях с Куртом, чтобы расширить и углубить нашу совместную работу.
* * *
На улице мертвая тишина, почти два часа ночи, и я в пеньюаре – моем любимом атласном кимоно с тонкой серебристой отделкой. После сегодняшнего поворота событий я сворачиваюсь калачиком, насколько это возможно, в мягком бархатном кресле в отчаянной попытке успокоиться. Кресло стоит в уютном углу со стеклянными стенами по обе стороны, откуда открывается вид на сверкающие огни города. В такие моменты, как сейчас, я жалею, что у меня нет кошки. Мне говорили, что кошки – ночные животные (во многом похожие на меня), разборчивые в своей привязанности, скупые на доверие. (Примечание для себя: должно быть, больше я похожа на кошку.) Было бы здорово, если бы прямо сейчас одна из них свернулась клубочком у меня на коленях, с крошечной заостренной мордочкой, шелковистой улыбкой, мягким, успокаивающим мурчанием, но, увы, я совсем одна, и, полностью отказавшись от сна, я решила, что сейчас самое подходящее время, самое лучшее время для завершения первой записи. (На самом деле, она может стать и последней, но я вернусь к этому в свое время.)
Прежде чем я перейду к событиям этой ночи, позвольте обрисовать обстановку. Сегодня (технически, вчера) был чертовски тяжелый день. Это был один из тех редких дней, которые поначалу кажутся восхитительно пустыми, когда не запланирована съемка ни одной из моих сцен. У меня были грандиозные мечты о таком необходимом уходе за собой. (Хотела выспаться! Сделать маникюр! Даже – ах – почитать книгу! Боже милостивый, женщина, какие фантастические заблуждения!) Увы, эти мечты были мгновенно развеяны, как это случается почти всегда. Ко вчерашнему утру моя свобода была быстро распланирована с точностью до дюйма: три примерки костюмов и встреча с грим-менеджером для фильма, ежедневная двухчасовая физическая тренировка, еще одно интервью с прессой… Я уверена, что что-то упускаю, но вы уловили суть. Слава богу, у меня есть кто-то, кто перевозит меня с места на место, и мне не нужно самой за всем этим следить. Суть в том, что к концу дня я превратилась в Лилу – ходячего зомби, издающего предсмертный хрип по команде. Все, чего я хотела, – выпить чего-нибудь покрепче, а потом отправиться спать, как хорошая маленькая девочка.
Мне было известно, что Курт задержится на съемочной площадке допоздна (что типично для середины съемок), и я сомневалась, что он вернется домой раньше одиннадцати (…даже, скорее всего, намного позже – хотя мне и больно это признавать, – учитывая его роман с актрисой, играющей Розмари). Из-за продолжающейся интрижки Курта, его малодушия и моего падения с лестницы прямо как в «Поцелуе смерти» мы более или менее избегали друг друга вне работы. Я просто не понимаю этого, Джона. Что же случилось? Когда Курт настолько обозлился? Это совсем не тот мужчина, которого я знала, не тот, в которого я влюбилась. Я скучаю по старому Курту! Я скучаю по нам (паре, которой все стремились подражать!). Я хотела бы это вернуть. Сейчас кажется, что если я хотя бы вздохну рядом с ним, то выведу его из себя. Поэтому я ходила вокруг него на цыпочках, надеясь, что какая бы буря ни назревала внутри, она в конце концов пройдет, и когда это случится, он вернется и полностью посвятит себя мне и, может быть – только может быть! – у нас все будет хорошо.
И вот я тащу свою жалкую задницу в лифт, растрепанная и непривлекательная, как черт, готовая сорвать с себя одежду и броситься голышом с бутылкой чего-нибудь крепкого в кровать, чтобы зарыться под одеяло до скончания веков, но когда двери со звоном открываются, обнаруживаю… Курта (?!), босиком в гостиной, в светло-серых шортах и мягкой футболке цвета дыни, которую я люблю – той, которая чуть-чуть облегает широкие мышцы его груди и подчеркивает сияние его кожи.
– Что ты делаешь дома? – удивляюсь я.
– Сюрприз, – говорит он. – Я вернулся пораньше. Хотел сделать для тебя что-то особенное. Помнишь это?
Он протягивает мне коктейль мутно-желтого цвета с крупными кубиками льда и яркой веточкой мяты. Я делаю глоток, смакуя его пикантный привкус.
– Ничего подобного ты не делал, – говорю я, расплываясь в улыбке.
– Делал. Забыла?
Как я могла забыть? «Пепер смеш». На сегодняшний день это был лучший коктейль, который я когда-либо пробовала. Мы открыли для себя его много лет назад в Лос-Анджелесе, посетив ресторан, где подают модные гастрономические блюда. Сколько я ни пыталась, не смогла найти ему равных. Каким-то образом Курт вспомнил и сегодня вечером приготовил для меня этот коктейль.