Страница 101 из 2474
Херцог Сол
Русский: Американский убийца (Триллеры Лэнса Спектора, книга 2)
1
Холодным утром 1965 года солнце слабо светило над советским городом Волгоградом. Над замерзшей рекой висел лёгкий туман, делая унылый и серый город ещё более унылым.
Во всех направлениях здания растянулись монотонной сеткой, с которой мало что в мире могло сравниться. Советское государство было помешано на бетоне, и нигде это не было так заметно, как здесь. Улицы были безлесными, лишенными какой-либо растительности. На дальнем берегу реки многие здания ещё не были отремонтированы, и их стены без окон тянулись к небу, словно корпуса потерпевших крушение кораблей.
Двадцати лет восстановления оказалось недостаточно, чтобы стереть шрамы самой разрушительной битвы в истории человечества.
Именно здесь столкнулись Гитлер и Сталин.
Именно здесь фашизм написал свою эпитафию — яростный плач, запечатленный на могилах бесчисленных погибших.
Сталин знал, как удерживать город. Он запретил любые упоминания об эвакуации, отступлении или сдаче. Даже женщинам, детям и старикам города было приказано оставаться и сражаться.
Если они бежали, если даже заговаривали о побеге, их тут же расстреливали.
Детей в возрасте от четырех лет казнили за трусость.
Лишь немногим удалось пережить осаду.
Бомбардировки.
Снайперы.
Голод.
В начале битвы четыреста тысяч человек были стиснуты на участке западного берега Волги шириной в три мили. Спустя полгода в живых осталось меньше одного из десяти. На их месте лежали два миллиона трупов и дымящиеся остовы шести тысяч танков, трёх тысяч самолётов и пятнадцати тысяч разбитых артиллерийских орудий.
И руины. Бесконечные руины.
Его все еще расчищали, все еще находили трупы.
Даже двадцатилетие не смогло стереть столько смертей.
В 1965 году исполнилось четыре года с тех пор, как Никита Хрущёв переименовал город. Волгоград, город на Волге. До этого — Сталинград. До этого он всегда назывался Царицын.
Для разных людей это означало разное.
В самом начале это была татарская крепость.
Тогда это был царский гарнизон.
Позже здесь располагалась казачья кавалерийская база.
Каменная церковь Святого Иоанна Крестителя была возведена в 1608 году.
В XVIII веке рабов захватывали кубанские набеги, а в XX веке — нацисты.
В 1965 году не стало рабов. Не стало священников. Не стало казаков, татар и кубанцев.
И новая каста тихо заняла их место.
Сироты.
Сиротский, брошенный, инвалид, нежеланный.
Они были настоящим бедствием. Чумой.
Их были тысячи, и каждый год их становилось все больше.
Правительство знало, откуда они взялись. Все эти боеприпасы, токсины, химикаты. Бульдозерами это не исправить. Не исправить и воду.
И народ был жестоко избит. Сначала Белой армией, потом Красной, потом Гитлером. Они увидели, как легко нарушить законы Божьи.
Переписать законы человеческие. Забыть истории предков.
Они узнали, как можно стереть мягкость.
Как можно забыть материнство.
Бригада из трёх медсестёр в белых полиэстеровых халатах и характерных красных шейных платках юных пионеров-коммунистов стояла на ступенях приземистого бетонного здания. Они курили сигареты и растирали руки, чтобы согреться. Рядом с ними стояла деревянная тачка.
Издали они выглядели как встречающий комитет, готовый позаботиться о новоприбывших. Под униформой изгибы их фигур были женственными и юными. Старшему из них было восемнадцать, младшему – пятнадцать.
Однако при более внимательном рассмотрении обнаружились тревожные признаки.
Они не улыбались.
Они не разговаривали.
Они рассеянно посасывали сигареты, их глаза были пусты и неподвижны, они смотрели вдаль, словно наблюдая за приближающейся бурей.
Их форма была в пятнах, внутренняя часть воротников побурела от пота.
Их ногти были грязными.
Эти девочки были особой породой. Они были людьми, с которыми с самых первых дней жизни обращались жестоко.
Их высекали за ночное недержание мочи.
Их избили до потери сознания за кражу еды.
Они подвергались всем видам насилия, которым только может подвергнуться девушка, находящаяся под опекой государства.
Все знали, каково это – проснуться на больничной койке и не знать, как ты там оказалась. Сломанная конечность. Кровь между ног. Сотрясение мозга настолько сильное, что она будет страдать мигренями всю оставшуюся жизнь.
Они были бессильны и страдали, а теперь, когда они стали теми, кто носит форму, они собирались причинить те же страдания.
На тележке лежала небольшая стопка аккуратно сложенных мешков из мешковины размером с наволочку. На мешках был трафаретный логотип государственного импортёра кофе и надпись: «Чистый вес пять килограммов».
Перед ними, от здания к слабому солнцу, тянулась новая бетонная улица, прямая, как линейка чертежника Политбюро. С гладкими широкими тротуарами и металлическими столбами, на которых вскоре должны были появиться электрические фонари. Справа располагалась новая детская больница, а слева, как ни странно, крематорий.
Район был новым, заранее спланированным, с перекрестками, ведущими в никуда, и светофорами, которые еще не были установлены.
Девочки наблюдали, как из ворот детской больницы выехал новый транспортный фургон, только что доставленный с Ульяновского автомобильного завода, повернул налево и въехал на территорию их собственного здания.
Путь был длиной в сто ярдов.
И каждый из них знал, что сотня ярдов может стать решающим фактором между раем или хотя бы жизнью, имеющей некоторое подобие нормальной, и кромешным адом.
Фургон был скорее серым, чем синим, а водитель надвинул шляпу так низко, что она скрывала его глаза.
Он остановился перед медсестрами и поставил машину на ручной тормоз. Когда он вышел, фургон приподнялся. Не обращая на них внимания, он подошёл к задней двери и открыл её.
Тут же в воздухе раздался звук, похожий на мяуканье котят.
Он отошёл в сторону и, когда девушки приступили к работе, закурил сигарету. Он повернулся к ним спиной.
Он не мог смотреть.
Девушки суетливо действовали, тушили сигареты и подкатывали тележку к фургону. Они развернули мешки и заглянули в фургон. Сиденья были сняты и заменены деревянными ящиками, выложенными слоями хлопчатобумажных пеленок из больницы. В ящиках, завёрнутых в пелёнки, лежали новорождённые.
Партия из семи штук.
В фургоне было очень тепло.
Обогреватель работал на полную мощность, а управление было снято. Водитель не мог его убавить. Он не мог открыть окна. На собственном горьком опыте убедился, насколько восприимчивы эти новорождённые к зимнему воздуху.
В ста ярдах отсюда, в отделении дефектологии больницы, эти младенцы были официально классифицированы Советским государством как не подлежащие спасению.
У одного была заячья губа. У другого – анемия. У третьего – косоглазие. У третьего – фетальный алкогольный синдром.
«Посмотри на это», — сказала девочка, таща один из ящиков по полу и поднимая мальчика за лодыжки.
Остальные девушки разразились смехом.
Он был огромен, вдвое больше остальных. На голове у него красовался редкий пучок белых волос, глаза были бледно-голубыми, почти белыми, а на дёснах виднелись белые, острые выступы.