Страница 5 из 34
Дверь открывается, и выходит женщина — белокурые волосы переливаются, кончики будто окунули в самое синее небо. Она поворачивается, и у меня перехватывает дыхание. Пронзительные голубые глаза цепляются за меня в тот миг, когда ветер меняется, неся теплый, сладкий запах ириски и печенья. Грудь сжимается.
Нет. Абсолютно нет. Не сейчас. Я резко трясу головой, пытаясь развеять притяжение ее аромата, туман, застилающий мысли. Придавая лицу суровое и негостеприимное выражение, я заставляю ноги двинуться вперед.
— Привет, простите, это ферма «Оаквуд»? — ее дыхание клубится на холоде, щеки розовеют, она складывает руки, будто молясь,что я скажу «да».
— Да, это так. А вы? — мой голос звучит грубее, чем я планировал.
Ее взгляд скользит к возвышающимся соснам позади меня.
— Какое странное название для фермы, специализирующейся на хвойных3, а не на дубах.
Я поднимаю бровь, борясь с нетерпением, скручивающим живот. Леди, я здесь не для того, чтобы читать лекции по истории.
— Ох — да, простите. Меня зовут Хэйзелмари. Ну, большинство зовут меня просто Хэйзел. Я за рождественской елкой.
Я скрещиваю руки, перенося вес на пятки. Мне следует сказать ей разворачиваться прямо сейчас, но я не могу оторвать взгляд от того, как ее волосы обрамляют лицо в форме сердечка. Черт.
— Сожалею, но мы закрыты на сезон. Кто вас вообще послал сюда?
Она быстро вдыхает, слова вырываются потоком.
— Видите ли, все магазины в городе распродали елки, а мне очень нужна рождественская елка в этом году. Люди говорили, что вы, возможно, уже закрыты, но я просто должна была попробовать, — в конце своей тирады она задыхается.
Я стискиваю зубы. Мне всегда везет.
— Да. Мы закрыты на сезон.
Ее губы обиженно надуваются, она беспомощно жестикулирует в сторону машины.
— Но нет ли хоть какого-то шанса продать мне одно дерево? Не жду, что вы поймете, но я ехала часами — и вы моя последняя надежда.
Ее слова бьют сильнее, чем должны, отчаяние витает в холодном ночном воздухе, смешиваясь с тем опьяняющим ароматом, что уже ослабляет мою решимость.
Просто дай женщине дерево. Посмотри на нее, Бенджамин.
— Сожалею, но, как я сказал, мы закрыли сезон, — она просит как раз того, чего я не хочу давать, и все же — моя грудь, мой медведь — уже предают меня и смягчаются вопреки всему.
— Пожалуйста, у вас же должна остаться хоть одна елка, — она топает ногами по снегу, затем потирает ладони и дышит на них.
Она замерзает здесь, а буря стремительно надвигается.
Я ловлю ее запястья, прежде чем она успевает убрать руки, разворачиваю ее ладони в своих мозолистых руках. Легкое покалывание магии шепчет в месте прикосновения.
Ведьма, как странно.
Моя. Мой медведь ворчит глубоко в груди.
Брови сходятся, пока я изучаю ледяную белизну ее пальцев, размышляя о внезапном собственничестве моего медведя.
— Твои руки — будто ледяные сосульки. Почему они такие бледные? Где твои перчатки?
Она дергаетих назад, щеки краснеют не только от холода, и засовывает руки под мышки.
— Я торопилась купить елку и поехать домой. Оставила их в машине.
Мой взгляд скользит к древнему желтому BMW, припаркованному в наполовину растаявшем снегу, его бампер покрыт ржавчиной, а кривая гирлянда рождественских огней пристегнута стяжками к решетке радиатора. Я качаю головой, губы дергаются.
— Ты хочешь сказать, в этой консервной банке работает обогреватель? Потому что я не верю. Ни у кого пальцы не становятся такими холодными за несколько минут.
— С обогревателем все в порядке, — огрызается она, поднимая подбородок. — Это называется синдром Рейно4, гений-лесоруб. Я выживу. А чего я не переживу, так это Рождества без елки, — она указывает на густую сосну, припорошенную снегом. — Вот эта. Это моя елка. Мне все равно, сколько — я хочу именно ее.
Упираю руки в боки, привлекая ее внимание к топору на поясе. Я отрываю взгляд и изучаю дерево.
— Эту? Ведьма, она выше дома. Ты даже в дверь ее не протащишь.
— Может, у меня есть заклинание для этого, — парирует она, синеватые пряди волос поблескивают, словно иней. Ее глаза встречаются с моими, упрямые и сверкающие. — Не недооценивай меня.
Она вспыльчивая. Она мне нравится.
Медленная, опасная улыбка трогает мои губы, позволяя проступить частичке медведя, и уголки ее губ опускаются.
— О, я не недооцениваю тебя, — мой голос становится ниже, почти интимным, и взгляд задерживается на ее губах на секунду дольше, прежде чем я поворачиваюсь к дереву. — Но я сомневаюсь в твоем вкусе в рождественских елках.
Она сглатывает, внезапно осознавая жар, исходящий от меня даже на ледяном воздухе.
— Ты срубишь ее, или мне нужно сделать это самой?
Я запрокидываю голову, смех вырывается, пока глаза не наполняются слезами.
— Ты? Срубишь это дерево?
— Если это потребуется, то да, — она плотнее скрещивает руки на груди и переминается с ноги на ногу. — Или я могла бы наложить на тебя проклятие, если не поможешь.
Я наклоняюсь ближе, мое дыхание теплым облаком касается ее виска.
— Осторожнее, маленькая ведьма. Прокляни меня — и тебе придется жить с последствиями.
— И какими же они будут? — бросает она вызов, пульс на ее шее трепещет.
Моя ухмылка заостряется.
— Не думаю, что ты готова узнать.
Ее глаза расширяются,но я раскрываю ножны на бедре и извлекаю топор, проверяя его вес на ладони.
— К счастью для тебя, у меня нет времени ссориться с маленькими ведьмочками, достаточно безумными, чтобы забраться в горы прямо перед снежной бурей, требуя чертову елку.
— Снежная буря? — она глядит наверх, медленно поворачиваясь, чтобы осмотреть небо. — На горизонте почти нет облаков.
Я следую за ее взглядом на запад, где уже сгущаются плотные серые тучи. Ветер тоже усиливается. Я вдыхаю, улавливая резкий, холодный привкус озона — приближается снег. Мне нужно срубить это дерево и отправить ее домой, пока не началось ненастье, иначе она застрянет здесь, а мне не сносить головы, объясняя семье, почему незнакомая ведьма со странным запахом пережидает бурю на ферме.
— Ты не местная, верно? — спрашиваю я, обходя дерево и находя его естественный наклон. Я начинаю обрубать мертвые, тонкие ветки у основания.
— Нет, это мое первое Рождество в городе. Я недавно переехала, — она переминается с пятки на носок, зубы стучат. По крайней мере, у нее хватило ума надеть ботинки и куртку.
— А, так вот почему елка так важна для тебя. Отмечаешь большой переезд, — я отбрасываю ветки в сторону, планируя порубить их на растопку после ее отъезда — до того, как ударит буря.
— Можно и так сказать, — ее голос тих, пока она наблюдает за моей работой, но когда я оглядываюсь через плечо, ее глаза отстраненные и расфокусированные.
Что-то более сложное, чем просто необходимость в рождественской елке, давит на нее. Ведьма выглядит так, будто несет на плечах весь мир, но я никогда не был мастером светских бесед. Как бы сильно ни тянуло облегчить эту боль, не мне это делать.
Я прочищаю горло и жестом указываю на ее ноги.
— Тебе стоит отойти.
Она качает головой, затем быстро повинуется, ее маленькие коричневые ботинки шаркают по хвое.
Я занимаю позицию перед замахом. Топор проносится по воздуху, плавно врезаясь в кору всего в нескольких дюймах от земли. Второй удар, точный и четкий, приходится чуть выше первого, вырезая V-образную зарубку. Я перехожу на противоположную сторону и снова замахиваюсь. Каждый удар врезается глубоко, пока громкий треск не рассекает воздух, и дерево кренится в сторону зарубки.