Страница 18 из 34
— Я могу помочь с гирляндами, — предлагаю, взглянув в окно, где половина нити мерцающих огней жалко свисает к земле, а венок болтается боком,будто устал от жизни. — Я видела лестницу в кладовке. Должна быть достаточно высокой.
— Ты? — глаза миссис Холмс расширяются, когда она выпрямляется с полотенцем в руке. — Я не могу просить тебя рисковать. Тот тротуар скользкий после ледяного дождя, и если ты упадешь, кто поможет мне управлять магазином?
— Никаких проблем, — уверяю я ее, уже развязывая фартук и меняя его на пальто. — К тому же, покупатели будут чувствовать не слишком праздничное настроение, если им придется пригибаться под падающими гирляндами и полумертвыми огоньками. Сейчас это больше опасность, чем праздник.
— Хм, — бормочет она, с поджатыми губами изучая меня. Затем вздыхает, сдаваясь. — Ладно. Но будь осторожна. Убедись, что лестница устойчива, прежде чем даже подумаешь о том, чтобы взобраться на первую перекладину. В кладовке должен быть молоток и крюки для крыши.
Позади нее Гарри опирается на трость и ухмыляется.
— Видишь, Беатрис? Даже молодые борются за возможность произвести на тебя впечатление. Может, и мне стоит снова начать лазить по лестницам, просто чтобы доказать, что я еще в форме.
— Если заберешься на лестницу, Гарри, ты лишь докажешь, что тебе прямая дорога в травматологию, — она снова отмахивается от него полотенцем, хотя на этот раз смеется, звук теплый и полный света.
А Гарри просто сияет, выглядя так, будто он выиграл нечто куда более важное, чем спор.
Я качаю головой, грудь вздымается от беззвучного смеха, пока я пробираюсь в кладовку, быстро находя нужное: молоток, кровельные крюки, лестницу. Достаточно просто. Я вытаскиваю все через заднюю дверь и обхожу магазин, сапоги хрустят по обледеневшему тротуару.
Упираю руки в бока, запрокидываю голову, чтобы оценить ущерб. Буря постаралась на славу — ничего не сломано, слава богине, но нити мерцающих гирлянд наполовину свисают с крыши, словно пьяные, спутанные и раскачивающиеся на ветру. Большой венок съехал набок и перекосился, будто перебрал глинтвейна.
— Не то чтобы я не провела вчерашний день, распутывая полдюжины гирлянд для своей елки, — бормочу я, засовывая молоток и крюки в карман пальто. Я потираю руки, уже продрогшие до костей. — Как они умудряются спутаться, просто когда лежат в коробке, я никогда не пойму.
Я устанавливаю лестницу под самой запущенной частью и осторожно трясу первуюперекладину. Она держится. С глубоким вдохом я взбираюсь почти до верха, упираясь одной рукой в линию крыши. Пальцы скользят по снегу, и я вздрагиваю от холода. Надо было взять перчатки.
Но перчатки усложнили бы это.
А замерзшие пальцы сделают это невозможным с твоим Рейно, дразнит мой внутренний голос, бесполезный, как всегда.
Я стискиваю зубы и принимаюсь за работу, аккуратно распутывая нити. Лампочки стукаются друг о друга с нежным перезвоном, словно стеклянные колокольчики. Медленно и осторожно, ничего не сломай.
— Опять без перчаток?
Голос заставляет меня замереть, жар прокатывается по телу, хотя я стою на ледяном ветру. Я знаю этот голос. Моя магия беспокойно гудит под кожей, а бедра сжимаются.
— Бенджамин?
Должно быть, у меня галлюцинации. Мистер Мы-закрыты-на-сезон, уютно устроившийся в своем доме в лесу, в часах пути в горы, где, я убедила себя, ему и место. Он не может быть здесь. Не сейчас — не смотрит на меня с тем нечитаемым выражением, со снегом, застрявшим в его светлых волосах.
Но он здесь. Топор пристегнут у бедра, широкие плечи заполняют пространство, будто он им владеет, руки скрещены на груди, словно я лично оскорбила его своим существованием на этой лестнице.
— Хэйзел, — его голос опускается, низкий и укоряющий. — Какого черта ты делаешь? Ты упадешь.
— Со мной все в порядке, — пульс отбивает дробь, но я заставляю себя пожать плечами, возвращаясь к гирляндам, как будто его вид не выбил меня из колеи окончательно. — Абсолютно в порядке. У некоторых из нас нет роскоши проводить дни, рубя дрова в глуши и бездельничая в своих домах.
Он фыркает, уголок его рта дергается вниз.
— Ты уже подвернула лодыжку. А теперь ты на лестнице после бури? Без перчаток?
Я смотрю на него сверху вниз, стараясь не замечать, как чертовски хорошо он выглядит на фоне снега в своей фланели, подтяжках и джинсах, облегающих бедра.
— Ты наблюдателен. Золотая звездочка. Может быть, ты хотел бы сделать замечания о том, как на самом деле что-то починить, вместо того чтобы просто пялиться на меня?
Его челюсть дергается, и на мгновение я думаю, что перегнула палку. Но затем его глаза вспыхивают чем-то, что опасно близко к веселью.
— Ты невозможна.
— Забавно. Я как раз собиралась сказать то же о тебе.
Я тянусь выше, к самойспутанной гирлянде. Сердце екает, когда он подходит ближе, его рука приподнимается, будто он готов поймать меня, если я хоть качнусь.
— Хэйзел.. — предупреждает он.
— Расслабься. Я справлюсь. Видишь? — я отцепляю гирлянды победным маленьким рывком.
И в этот момент ветер обрушивается на меня — внезапный, яростный порыв, что сотрясает лестницу и вырывает воздух из легких.
Лестница кренится. Желудок проваливается.
— Хэйзел!
Я вскрикиваю, инстинктивно хватаясь за крышу, но мои замерзшие пальцы соскальзывают с обледеневшего края. Молоток в кармане бьется о лестницу, пока ботинки скользят по перекладинам. за долю секунды до падения моя рука цепляется за единственную нить огоньков.
Лампочки щелкают и трещат в протесте, стекло впивается в ладонь, пока я повисаю, задыхаясь, цепляясь за любую опору в воздухе.
Сердце в горле. Мир вращается. Снег срывается с крыши в глаза.
И рев Бенджамина, выкрикивающего мое имя, разбивает мои мысли как раз в тот миг, когда хватка ослабевает.
ГЛАВА 13
Бенджамин
Хэйзел приземляется в мои объятия с глухим стуком, вышибающим дыхание у нас обоих. На мгновение мир сужается до ее прикосновения, звона разбитых гирлянд и шипения снежной груды, сползающей с крыши и погребающей нас под мокрым, сверкающим одеялом. Я прижимаю ее к груди, не думая, руки сжимаются, пока не чувствую ее прерывистое дыхание у ключицы.
Мы замираем так — ошеломленные и неподвижные — пока абсурдность ситуации не доходит до нас. Она начинает смеяться, высоко и неуверенно, и тогда я тоже срываюсь. Снег стекает за шиворот, ее волосы щекочут челюсть, а слезы текут из уголков глаз от смеха, холода и абсолютной нелепости момента. Она поднимает голую руку, чтобы вытереть лицо, и каким-то образом умудряется запутать ее в другой гирлянде. Они затягиваются туже вокруг нас, и мы оба снова разражаемся смехом.
— Ты ходячая катастрофа, — ворчу я с нежностью, высвобождая одну руку, смахивая мокрые хлопья с ее щеки. Ее кожа теплая под пальцами, запах ириски от нее заставляет что-то грубое и голодное сжиматься в груди. Она резко вдыхает от моего прикосновения, и ее взгляд цепляется за мой, яркий и открытый.
— Как ты узнал, где я? — выдыхает она, ее голос — белое облачко на ледяном воздухе.
Я всегда буду чувствовать тебя, пара.
— Ты имеешь в виду — как я узнал, что ты будешь падать после глупой попытки залезть на лестницу на обледеневшем тротуаре? — говорю я, наполовину поддразнивая, наполовину читая нотацию. Мой голос увереннее, чем я себя чувствую. Не помню, когда последний раз двигался так быстро.
Она бросает на меня взгляд.
— Я бы не упала, если бы ты не отвлекал меня.
— Тебе вообще не следовало там быть, — я делаю шаг ближе, достаточно близко, чтобы услышать быстрый ритм ее пульса под хлопком свитера. — Что, если бы меня не было здесь, чтобы поймать тебя?