Червонец

Вечером ужин проходил в тишине. Чудовище не поднимал на нее взгляд. Он орудовал своими странными большими приборами, нарезая тушеное мясо с какой-то задумчивой методичностью.

– Я.. Я начала работу. В оранжерее, – наконец, не выдержав давящего молчания, произнесла Ясна. Ее голос прозвучал непривычно громко в этом широком трапезном зале. – Мне нужны будут саженцы, семена и так кое-что.. по мелочам.

Он медленно поднял на нее взгляд. Мысленно Ясна готовилась спорить, доказывать важность и необходимость каждой тяпки, как делала это дома с отцом. Потому ожидала увидеть, как минимум, гнев и раздражение зверя. Но вместо этого в его янтарных глазах ощущалась скорее усталость, холод.

– Надеюсь, твои садоводческие эксперименты не сведут на нет все труды предыдущего садовника. Он, хоть и болтун, но знал в растениях толк.

Ясна вздрогнула. Укол был неожиданным и болезненным.

– Я не экспериментирую, – возразила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – После вашего болтуна ничего толкового там не осталось, одни сорняки и разруха. Я приведу дела в порядок..

– Порядок? – он сказал с сухой усмешкой. – Засаживать всем подряд, без разбора – это не порядок. А варварство.

Он говорил неискренне, и она понимала это. Он бы не давал ей в распоряжение свою оранжерею без доверия к выбору растений, очевидно. И сейчас он лишь искал повод для ссоры и расчетливого укола в душу. Иначе это не объяснишь.

– Лучше уж варварство, чем полное запустение, – парировала она, задирая подбородок. – Или вам милее видеть как все чахнет в паутинеи пыли?

Чудовище медленно повернул к ней голову. В полумраке его глаза словно светились леденящим, недобрым огнем.

– Мне милее видеть вещи на своих местах. Без непрошеных вмешательств и перемен.

Что-то в ней оборвалось. Непрошенные вмешательства? Обида на его несправедливость, страх, усталость от постоянного напряжения, липкое воспоминание о том, как Гордей восхищался ею всего несколько часов назад, – всё это вырвалось наружу.

– А мне, знаете ли, тоже милее чувствовать всё на своих местах! Вот я, к примеру. Где мое место? Разве здесь, где на меня рычат и косятся как на прокаженную? Или, может, места и вовсе нет? – выпалила она, сама испугавшись резкости собственных слов. – Может, вам и нравится быть отвратительным Чудовищем, но это не повод так безобразно и неблагодарно относиться ко всем вокруг!

Лишь замолчав, до нее дошло. Она назвала его так вслух.. Тяжелая, мерзкая и пугающая фраза вырвалась из ее уст в адрес того, кто по каким-то неизвестным обстоятельствам, вероятно, и не по собственной воле, однажды стал таким зверем. Ясна испуганно ахнула, судорожно вцепившись пальцами в юбку. Хозяин замка замер. Затем с оглушительным грохотом опрокинул свой кубок, поднимаясь во весь свой исполинский рост. Шерсть на загривке топорщилась, из груди вырвался низкий, яростный рык, от которого задрожали стеклянные дверцы комодов.

– Вон! – прохрипел он так, что у Ясны похолодели ступни. – Вон из моей трапезной!

Он не двинулся с места, но казалось, мгновенно заполнил собой всю комнату. Ясна, не помня себя от страха, вскочила со стула и вылетела в коридор, не разбирая дороги, заливаясь краской стыда и ужаса. Его последний рык, гулкий и глубинный, догнал ее уже у самой белоснежной двери в личные покои.

Захлопнув дверь, она спиной прислонилась к наличнику, сердце колотилось, тошнотворно выпрыгивая из груди. «Отвратительное Чудовище». Она это сказала. Выкрикнула ему в лицо такое страшное, такое очевидное.. И теперь ей было до боли стыдно. Не за себя – за него. За ту боль, что, ей почудилось, мелькнула в его глазах еще до того, как те залил гнев. Н-да, и разве она сейчас хоть чем-то лучше Алеся и прочих дураков из деревни?

Минувшие недели одиночества казались ей теперь сущим пустяком в сравнении с той тяжестью, что сдавливала грудь сейчас. Она променяла молчаливое, безопасное заточениена грубую ссору с хозяином замка. Снаружи, за дверью, висела мертвая тишина. Казалось, сами стены затаили дыхание, ожидая, чем закончится эта ночь и что же с девицой будет дальше.

Ясна не зажигала свечу, прохаживаясь по светлице в полумраке, прислушиваясь к малейшим шорохам из-за двери. Стыд и страх сменяли друг друга по очереди, оставляя на душе кислый, гнетущий осадок. Она уже представляла, как проведет здесь, в затворничестве, остаток года, не смея высунуться наружу, разве что изредка за едой.

Но тут – шаги. Они приближались по коридору, не таясь, и остановились прямо у ее покоев. Сердце Ясны замерло. Она впилась взглядом в щель под дверью, ожидая увидеть, как громадный зверь выламывает дверь одним рывком и разрывает ее в клочья, сжирая за дерзость и грубость.

Последовала тишина, такая плотная, что в ушах начинало звенеть. Затем раздался негромкий, но четкий стук костяшками по дереву. Ясна стиснула крепко челюсть, не решаясь пошевелиться.

– Ты не спишь, – прозвучал за дверью голос. Его низкий бас, спокойный, казался теперь еще более глубоким в ночи, но от этого не менее опасным. – Я это чувствую.

Она молчала.

– Я пришел.. извиниться, – произнес он после паузы. Было слышно, что слова давались ему с трудом, будто он каждый раз отрывал от себя что-то ценное. – За то, что напугал. Рыком. И выгнал.. Это было.. лишнее.

Ясна оторопела. Она ожидала чего угодно: лютого рева, приказа, угрозы, но только не этого. Не тихих, вымученных извинений, сказанных сквозь закрытую дверь.

– Но это же я.. – собственный голос прозвучал сипло, дрожа. – Я первая.. Я не должна была называть вас..

– Назвать чудовище чудовищем? – он закончил за нее с горькой, ироничной интонацией. – Нет, это было как раз вполне точное определение. Но я не должен был реагировать столь.. буйно. В конце концов, не с гостьей.

Его слова не несли злобы. В них чувствовалась лишь привычная, усталая горечь. И от этого её сожаление о содеянном вспыхнуло с новой силой.

– Мне жаль, – тихо сказала она. – Это было жестоко.

– Со стороны той, что сидит здесь не по собственной воле, жестокость вполне объяснима и даже ожидаема, – иронично ответил он. А за словами последовал тихий шорох – казалось, он прислонился к косяку затылком или оперся плечом. – Ты правда весь день.. провела в оранжерее?

Вопрос застал ее врасплох.

– Да.. Почтивесь.

– Перед ужином я заглядывал туда. – Он говорил медленно, делая паузы, подбирая слова. – Удивительно, как быстро ты взяла дело в свои руки. Земля рыхлая, пожухлых сорняков нет, хлам сложен в углу. Это.. впечатляет.

– Спасибо, – выдавила Ясна, не зная, что еще сказать.

– Тут не за что благодарить. Это факт, – парировал он, но без прежней колкости. – Что ты собираешься выращивать? Какие саженцы тебе нужны?

Она растерялась от этого неожиданного поворота беседы.

– Я.. Я не знаю. Что-то, что есть в ваших запасах?

– В запасах – труха и отсыревшие зерна, которые никто не трогал лет сто, – фыркнул он. – Если готова браться за оранжерею, давай делать всё как следует. Составь список. Семян, саженцев, инструментов – всего, что тебе нужно. И оставь его завтра утром на полке в каминном зале. С левой стороны, под вазой с нелепыми синими птицами.

Ясна широко раскрыла глаза в темноте. Это было больше, чем просто перемирие. Доверие, признание ее права что-то здесь по-настоящему менять.

– Хорошо, – тихо согласилась она. – Я составлю.

За дверью послышалось движение, он отошел.

– Спокойной ночи, Ясна, – произнес он, и его голос вдруг смягчился. В нем не было ни хрипотцы, ни рычания – только низкий, глубокий тембр, от которого волоски встали дыбом.