Довіра

Во время выступления Дельмонта, ближайшего друга отца, ностальгирующего по их футбольному прошлому в колледже и летним путешествиям с рюкзаками по Турции или Чили, или еще какой-нибудь стране, Мираи кладет ладонь мне на руки, подав знак, что момент приближается.

Живот сводит. Полагаю, я могла бы поговорить о работе родителей. О том, как они вдохновляли меня. Могла бы солгать обо всех открытках и подарках, которые получала от них в школе, хотя все сюрпризы организовывала Мираи. Я всегда знала, что посылки были от нее, даже если она приписывала эти заслуги отцу и матери.

Я могла бы поведать, чему научилась у своего дяди и кузенов, а в итоге сказать, что получила этот опыт от родителей.

Но я больше не желаю молчать. Я хочу доказать им, что они меня не сломали. Что не позволю им влиять на мой голос и способность быть храброй.

Только попытка твердо встать на ноги оказывается тщетной.

Мне не хочется лгать.

– Все меняется. Жизнь, а вместе с ней и мир, продолжает двигаться вперед, – говорит Дельмонт. – Но смерть? Смерть неизбежна, как наступление ночи.

Прислушиваясь к его словам, поднимаю взгляд на мужчину.

– Эта участь ждет всех нас. – Он оглядывает аудиторию, завершая свою речь. – Единственное, что мы действительно оставляем после себя – это наша работа и любящие нас люди.

Любящие нас люди…

– Амелия и Ханнес никогда не упускали шансов. Они всегда знали ответ на самый важный вопрос в жизни человека: где я хочу быть сегодня?

Пристально смотрю на закрытые гробы (чтобы мы запомнили их такими, какими они были при жизни) своих родителей.

Наконец, спустя столько дней, слезы начинают литься по моим щекам.

Я ненавижу их.

Ненавижу. И я потратила слишком много времени на эту ненависть.

Мне не здесь хочется быть.

«Вы любили друг друга». Утираю слезы, глядя на отца и мать. Слова, которые не получалось подобрать раньше, в итоге приходят в голову. «Вам повезло больше, чем остальным».

По крайней мере, они нашли свою вторую половинку.

«Вы были способны на многое, когда дело касалось любви». Потупив взор, смотрю на свои колени, сжимаю пальто в кулаках. «И наверняка задумывались, каково будет остаться без нее, потому что решили не жить друг без друга. Но вы хоть раз думали о том… каково было мне жить без вас на протяжении стольких лет?»

Слезы беззвучно катятся по лицу, перед глазами все плывет. Я опускаю веки, стискиваю зубы. Накопленная за годы ярость пробуждается.

«Ненавижу ваш дом», – мысленно говорю им.

«Мне ненавистна вонь вашего парфюма, свечей и лака для волос. Ненавистно то, как ощущалась ваша одежда, белые стены, белые ковры и белая мебель». Пытаюсь взять под контроль свое дыхание. «Библиотека, полная ни разу не открытых книг. В вашем доме никогда не было ничего теплого».

«Я ненавидела вас».

Не могу отдышаться. Воздух кажется чересчур густым. Мне холодно.

«Ненавижу то, что так и не сказала все это вам в лицо. Что никогда не боролось, молчала, не призывала вас к ответственности. Что не ушла на поиски того, в чем нуждалась».

«Как позволила вам победить. Как не довела до вашего сведения, что вы морально меня уничтожили».

Вот где я хотела быть, когда они умерли. Я хотела постоять за себя.

И это все, чего я хочу.

«Только мне не хватило смелости поговорить с вами», – произношу одними губами, перестав плакать и сделав глубокий вдох.

«Трусы всегда живут сожалениями, потому что слишком поздно понимают: на их пути полно людей, которым тоже страшно. Они были не обязаны идти по жизни в одиночку».