Страница 31 из 96
Старуха расцвела.
— Сосновое? — предложила она. — Есть третьедневошное, совсем еще не закисло. Плюнь ты на свой вертолет, так его? Никто его отсель не улетит. Проходи, проходи. Вынеси, Маша, Николая Юрьевича угости, а то он там у себя в танке отморозит что-нибудь. Нет, туда вынеси, в нашу избу председателев не пущаю.
— Да староста я! — попробовал вякнуть бедняга, сидя на танке и видя, как дверь закрывается.
— Видала я тебя… Член коммуниста! — рявкнула Матрена, и дверь окончательно захлопнулась.
Николай Юрьевич полез обратно. Охоту ему загородили, выпивки не вынесли, но у него и свой запас кой-какой был. Не был он охотником до этих самых старухиных пив. Он был другим охотником. Эх, уток бы сейчас пострелять со штатива… Он свернулся калачиком и собрался заснуть до новых событий. Однако же люк над ним снова открылся, и Маша Мохначева, добрая душа, сунула ему в руку стакан со сметаной. Тоже неплохо… Через секунду староста уже уснул, обнимая пожалованный поповнами гостинец. Он искренне хотел от него отпить, но уснул. Вообще-то он иной раз по две, по три недели не ел ничего, кроме яиц, которые ему по доброте душевной варила вкрутую все та же Маша.
А в избе Сухоплещенко, вспомнив далекое хохломское детство, вылез из сапог и сел на табуретку. Одной старухе в нем понравились погоны, другой то, что он пивную двухлитровку, бровью не поводя, опростал да похвалил. Маше в нем ничего не понравилось так чтобы особенно, но ясно было, что человек столичный: может, Пашу видал?
Матрена, отставив метлу, вытащила с ледника корчагу соснового, третьедневошного, наилучшего.
— Брюхо-то с холоду не залубенеет? Ты, гляди, поспешай не спеша, у меня еще три сорта есть, даже английского красного малость, — Матрена словно помолодела на тридцать лет. — Вертолет потом только не урони… — Тут она вдруг засомневалась. — Нет, погоди. Тебе с холодрыги сейчас плохо пойдет. Погоди, по-нашему, по-благодатскому изопьешь…
Поповна слегка разогрела корчагу в печи, отлила в ковш, сунула в пиво деревянную ложку с верхом чего-то подозрительно пахнущего на всю избу горчицей — и поставила перед бригадиром. Тот, не глядя, хлебнул, но целиком не осилил, закашлялся. Матрена, поколачивая его по спине, запричитала:
— Ну куда ж все сразу, я ж тебе полгарнца плеснула, да с горчицею, чтобы пот прошиб, — а пот, кажется, бригадира и вправду прошиб: поповна повела носом, — да что ж за дух такой? Сосна, понятно, горчица, а вот почему так пахнет, будто еще и помер кто?.. Маша, ты поди, глянь, член коммуниста дуба там еще не дал? Еще и можжевеловый дух откуда-то…
Бригадир очень хорошо знал, какой-такой можжевельник из него пошел, и каким-таким несвежим покойником повеяло. Таким потом не прошибало его никогда, ни в какой бане; впрочем, в баню он и не ходил никогда, предпочитал мыться у себя, по-домашнему, бухтеевская жена коньяк хорошо подает… Дочь его наверное, тоже научится. Но это через годок-другой, сейчас не выспела еще. А что джином запахло да покойником — фиг с ними, маршал давно выварен, джин в танке стоит, — ну, кокнулась одна бутылка, две бутылки…
На пороге стояла Маша, за собой она тащила белую обезьяну.
— Аблизньян-снеговик! — ахнула Марфа, мигом догадавшись, что бывает с сельским старостой, опрокинувшим на себя стакан сметаны в силу неспособности таковой выпить, — давай соснового остаток!
— В сени его, в сени! — возразила чистюля-Матрена. Один мужик ледяной-пьяный, другой разопревший-подпоенный, статочное ли дело двум поповнам, двум старым девам, такое у себя в избе терпеть? Впрочем, бригадира Матрена сама же и упоила, — да нет, давай-ка их обоих в баньку, там тепло не ушло еще. Пусть поспит член коммуниста, охотиться завтра будет. Только ни-ни!
Насчет «ни-ни» совет был явно лишний: Николай Юрьевич давно уже ни к каким подвигам насчет женского пола способен не был; отчего-то впрямую по наследству лукипантелеичево искусство не передавалось. А бригадир… Там видно будет. Маша вытащила старосту в баньку, зажгла лучину. С лица ни на мать, ни на отца, ни на великого князя похож не был. Маша с трудом искала в его мятой, не до конца отмытой от сметаны харе сходства с Пашей — не было его, не было.
Две поповны с трудом ввели в баньку бригадира, почти отрубившегося с непривычного питья да с деревенского воздуха. В свете лучины Маша видела, что лица обеих старух покрывал густой румянец.
— Сполоснуть бы ему хоть морду-то, Маша, негоже нам, девушкам, с мужиками, а ты, поди, обыкла…
Маша рассердилась.
— А я вам не девушка? Двух мужиков на одинокую бабу?
— Да уж прости, прости, Машенька, мы грех за тебя замолим, век молиться будем! — пролопотала Марфа, видимо, хорошо понимавшая, что репутация их девичья под большой угрозой, да уже, почитай, погибла, если только Маша не согласится молчать как рыба, притом неговорящая. Маша оглядела бригадира. Нет, и этот на Пашу ничуть похож не был. Ну, стошнило человека, развезло, так с непривычки ведь, разве он у себя в городе сосновое пиво пробовал? Там и сосен-то нет, поди…
Бабки, мелко крестясь, но не забывая и Машу перекрестить и прочих, затворили дверь и оставили бедолагу наедине с двумя отрубившимися мужиками почти в полной темноте. На улице, хоть и декабрь, было еще светло. Ну, что с мужиками делать-то? Николая Юрьевича Маша бережно раздела, задвинула в теплый угол, прикрыла мешковиной. Бригадиру только ополоснула лицо, но раздевать побоялась: вдруг очнется, поймет неправильно… то есть правильно, но не так, как надо.
Маша еще раз оглядела мужиков: дышат ровно. Делать ей тут явно было больше нечего, яйца принесла, а больше ни в чем обязательств не имела. С другой стороны, дел на сегодня у нее самой еще хватало, да еще каких важных. Оставив дотлевать угли, Маша огородами удалилась на другой конец деревни. Между темных изб мелькнул рыжий собачий хвост.
Сухоплещенко спал недолго, проснулся мгновенно. Он вспомнил, как поили его тут высококачественными сортами древнерусского пива, потом вроде бы куда-то несли. Очень быстро признал он, что оказался в бедной деревенской баньке. В углу кто-то храпел под грудой тряпок; заглянув под них, бригадир немедленно узнал генерального старосту Николая Юрьевича, танкообладателя, хотя и дрых тот в чем мать родила. Баб в бане не наблюдалось, сам он, к счастью, был полностью одет, хотя чувствовал, что пропах не тем, чем надо: вся усталость, весь хмель и все события предыдущих дней ушли у него через потовые железы. Бригадир накинул шинель, вышел во двор, умылся снегом, вспомнил детство. Кажется, он был вполне готов к последней части операции — вернуть «Сикорский» на аэродром под Троицком. Впрочем, зачем? Постоит и на даче. Строевым шагом направился бригадир к поповнам.
Старухи открыли только после очень долгого и настоятельного стука. Не то чтоб Сухоплещенко боялся просто так вот сесть в вертолет да и улететь, он всего лишь не любил, чтоб хорошие вещи без должного определения пропадали. А у старух такая вещь была, и Д.В. Сухоплещенко не собирался оставлять ее здесь, на Брянщине, в неведомых пропадипропадах.
Все же открыли. Матрена с метлой стояла впереди, вовсе перепуганная Марфа выглядывала из-за ее плеча. Военный человек вылез из баньки за какие-то минуты: чего ж ему теперь-то надо?
— Прощевайте, мастерицы! А на посошок бы? — не особо искусно подделываясь под деревенскую речь, произнес протрезвевший бригадир. Матрена мигом плеснула в ковшик соснового, подала. Сухоплещенко выпил, крякнул, утерся.
— Ну, к весне-то ко мне в Тверь прошу! — бросил он пробный шар.
Старухи оцепенели. Сроду они из родной деревни дальше Верхнеблагодатского нигде не бывали, да и туда по осени на плотину только ведро-другое яблок на продажу относили; а тут — Тверь какая-то? И где она?..
— Завод хороший там. Пивоваренный. Старшими технологами будете. Анг-глинское, белое, красное, нижнеблагодатское — словом, какое скажете, такое варить будут. Под вашим руководством, — продолжал улещивать старух бригадир; наконец, вспомнил главное: — А уж сосновым-то весь мир честной напоим!.. Пусть пропотеет! С горчицей!..