Страница 29 из 96
Со скуки Сухоплещенко закурил третью подряд, открыл окошко и выглянул. Он был почти прижат к резервной полосе, и все, что мог он рассмотреть сзади и спереди фургона, везущего мороженую рыбу куда-то в сторону Петербурга, были две большие буквы слева: «БУ», и одна буква поменьше справа: «Я». Сухоплещенко сообразил, что перед ним голова и хвост вывески новейшего молочного магазина «Бухтеев и Компания». «Я», стало быть, означало «компаниЯ», и это было правильно: никакой другой компании покорному Бухтееву Сухоплещенко никогда не позволил бы, — ну, Бог с ней, еще кроме своей жены. Молочный магазин торговал прекрасно, но доходов пока не давал. Ничего. Чтоб дойная коровушка да на Тверской денежку не принесла — быть того не может. Очень правильно он тогда Останкинский молокозавод к рукам прибрал. А Бухтеев что? Вывеска.
Вывеска немного сместилась, кажется, открывали выезд на Манежную. К концу четвертой сигареты его и вправду открыли. Сухоплещенко выехал на набережную и двинулся за город, в тихую Троицкую обитель. Как было наперед согласовано, «Сикорский» стоял целиком заправленный. Сухоплещенко проверил запасы: бутылки с джином «Бифитер», респираторы, противогазы, кусачки, фомки, резиновые перчатки и прочее. Нелегкая работа — ставить танки на стометровые колонны. Еще хуже эти танки переставлять заново. По мысли Сухоплещенко, «Луку Радищева» со всеми уликами нужно было убрать с колонны и вообще с глаз долой, спрятать так, чтоб никто не видел. А не видит никто только то, что у всех на виду; стало быть, куда девать сам танк — ясно. Откуда взять другой танк, не снижая боеспособность армии, — за это последнее голову бригадиру открутил бы лично император, — тоже совершенно ясно, потому как возле академии бывшего Фрунзе на пьедестале мариновался маршальский запасной. Танк с постамента — на место танка на колонне. Танк на колонне — уже придумано куда. А вот как быть с начинкой колонного танка? Сухоплещенко и на этот счет все обдумал, но дело это определенно плохо пахло. Большая от этого дела собиралась пойти вонь, увы.
Рейс в Москву, к Академии, прошел спокойно, «Сикорский» с маршальским баром в когтях удалился на личную бригадирскую дачу. Теперь предстоял рейс на сто первый километр. Сухоплещенко проверил захваты и с тяжелым сердцем взмыл в небо. Погода была совсем зимняя; после коронационного раздрызга настали прочные морозы, ясно демонстрируя стране и миру, что русский холод есть неотъемлемая собственность Российской Империи и чем он будет сильней, тем сильней будет Русь, тем меньше гудерианов и абдул-гамидов с наполеонами осмелится на нее пасть разевать.
Чем ближе был сто первый километр, тем больше свербила бригадира мысль о том, что же он обнаружит внутри «Луки Радищева»: а ну как прежний хозяин жив? Тогда, впрочем, только и делов, чтобы из этого состояния его перевести в следующее. Оно, следующее, всегда предпочтительней. Если же маршал готов и так, то — сколько он уже там месяцев? Сухоплещенко стал считать на пальцах, и «Сикорский» опасно наклонился. Бригадир выругался, подсчеты отбросил, и медленными кругами повел машину к колонне. Спокойствия ради вскрывать эту гадость бывший слуга двух господ решил тоже у себя на даче. Он был неуязвим именно потому, что никогда никому ничего секретного не поручал, никому не верил и считал, что полагаться можно лишь на самого себя. Но в результате вся грязная работа ему же и доставалась.
При свете единственного прожектора, уже глухой ночью, поставил Сухоплещенко несчастного «Луку» на лужайку посреди заднего двора. Два танка на одной полянке. Не ровен час, сфотографируют американцы, доказывай потом, что не вел комплектовку антигосударственной дивизии. Сухоплещенко завел безымянный танк-бар в ангар, замаскированный под дровяной сарай, затем выключил прожектор, натянул респиратор, приступил к самой неприятной части дела. Лихо орудуя фомкой и зубилом, он вскрыл люк «Луки». И даже сквозь респиратор понял, что стрелять не придется. Живыми маршалами так не пахнет.
Сухоплещенко выгрузил припасенный «бифитер». Бутылки остались от коронации, оба ящика, но все ж таки каждая нынче почти империал стоит. А свой джин, особой древнерусской марки «Мясоед», принадлежащий бригадиру джино-водочный завод не обещал даже к Новому году, — линия не отлажена. Жаль добро переводить, но не формалином же танк мыть, и не водкой. На формалине попадешься, водярой неправильный дух не вышибешь, — джина туда! Влив шестую бутылку, бригадир рискнул и посветил фонариком в люк. Все было так, как он ожидал. Хотя ожидал он зрелища даже еще менее аппетитного.
Бригадир провозился до утра, вытаскивая труп, раздевая, обезображивая, заворачивая в брезент, заталкивая в багажник. Под сиденьем в «Луке» нашелся запас грузинского коньяка; бригадир заботливо смыл этикетки и отнес в погреб: будет случай, можно на стол поставить. Претворив таким образом вылитый джин в обретенный коньяк, Сухоплещенко даже сердцем повеселел: коли тут убыток, так там — прибыль. Все по-правильному, по-умному, по-русски. По-православному.
Экран-дисплей пришлось выломать, — тот, кто в этот танк залезет, глядишь, лбом ушибется. Вместо экрана бригадир укрепил полку с бутылками, — об это пусть ушибается. Поместилось много. Шатаясь, вылез Сухоплещенко из танка, отошел в сторонку, снял перчатки. Потом достал из кармана стакан и решил принять грамм сто пятьдесят. Налил, но вовсе от усталости одурел — ткнул прямо в джин респиратором.
Откашлявшись, отматерившись, Сухоплещенко сбросил пришедший в негодность респиратор к прочему излишку вещей на брезенте. Опять забыл, что свиным рылом лимонов не нюхают, а с кувшинным рылом — и так далее. Своим кувшинным рылом сын банкира из Хохломы уже теперь не особенно гордился, по нынешним доходам он мог всю родную Хохлому купить до последнего горшка. А, кстати, не купить ли? Надо подумать. Бригадир решил все-таки выпить, взял стакан с джином… Тут его вывернуло. Запах можжевельника не только перебил все остальные, но теперь бригадир знал, что именно этот запах будет он ненавидеть до конца дней своих. «А джин „Мясоед“, по древнерусской технологии?..» — мелькнуло в голове. Но тут же забылось. «Луку Радищева» и безымянный танк в непросторном ангаре-сарае поменять местами было вовсе непросто: по нынешнему устройству «Лука» не имел ни обзора, ни управления, ни самоходной тяги — словом, почти ничего. Он мог двигаться лишь как прицеп к другому танку. Что Сухоплещенко и осуществил, замирая от страха за свое кровное добро: как-никак в дальнем углу стоял его собственный, работы Непотребного, памятник. Хорошо укутанный, да что танку все укуты? Заденешь — каменных крошек не соберешь. Но обошлось. Сухоплещенко запер ангар на цифровой замок, а сверху навесил еще и амбарный.
Сухоплещенко устал, как сорок тысяч зэков, но предстояла еще одна ездка и две летки, притом все — срочное. Сухоплещенко сел в свою «девятку» и принялся за вторую часть плана ликвидации остатков останков. Дорога привела его снова в Москву, на Ломоносовский проспект, где работал дальний знакомый. Знакомый этот раньше был летчиком, но попался в Киргизии на загрузке ста тонн дикой конопли, был за очень большие деньги бригадиром выкуплен и спрятан до лучших времен сюда, в мастерскую, в которую по доброй воле ни один нормальный человек на экскурсию не попросится. Называлась она какими-то деликатными и умными словами про «изготовление учебных наглядных пособий», а на самом деле тут шла выварка, очистка, скрепление, фиксация, упаковка, отправка заказчикам. Тут мастерили из неопознанных, а также из завещавших свое тело науке на ее нужды, учебные пособия на проволочках. Ну, скелеты, скелеты, чего уж там, прямо вот так все вам надо назвать своими именами.
Бывший летчик встретил его в одних плавках. Другой одежды в мастерской не носил никто, да и в этой было жарко. Тяжелая это работа — варить части, собирать нужное, лучше в технологию не вдаваться. Летчик похвалил бригадира за то, что тот привез все целиком, не частями, как другие норовят. Сухоплещенко получил квитанцию, потому что и скелет здесь неизвестно кому дарить тоже не собирался, найдется еще какой-нибудь антрополог, начнет по черепу портрет восстанавливать, отвечай потом за убийство Ивана Грозного или какой там еще неандерталец скульптору на ум придет. Проследив, как бренные останки маршала погрузились в кислотный бассейн, Сухоплещенко вышел в предбанник, долго блевал, а потом упорно пытался у себя на даче напиться, но так и не сумел.