Страница 28 из 96
— Светлое варишь, бабушка Матрена?
— Покуда укипит пятая часть… Светлое, милая, светлое, в наши года темное не полезно. А от светлого здоровье. Английское белое у меня пробовала, а? Вещь! Да пробовала ты, мы с тобой на моих же именинах две корчаги убаюкали. Нет, я тогда не английское варила. Ох, чан большой потребен бы, до ста ведр, а куда его? — Старуха обвела плечом непросторную горницу. — Погодь, погодь. Вот, чтобы хорошенько укипело… Три часа, не очень тихо, да и не пылко…
Маша тихо присела к другой старухе, вышивающей — и чуть не залилась слезами: та брала рисунок с нового империала, из тех, что привез Николай Юрьевич. К счастью, монета лежал Пашиным портретом вниз, а то Маша уж точно не утерпела бы. Старуха тихо, по-деревенски заунывно напевала неизвестную песню, в которой лишь самый дотошный музыковед распознал бы «Прощание славянки», замедленное эдак раз в восемь. Все в этой резной избе было неторопливо, полвека прошли как одна пятилетка, да и ту пятилетку старухи сумели бы сосчитать лишь по тому, сколько раз поспело пиво, притом отбросив все разы, когда пиво получалось, по их мнению, не наивысшего сорта. Раньше бабка Марфа вышивала петухов и павлинов, теперь, не моргнув глазом, перешла на давно забытую птицу — на двуглавых орлов, хоть гладью, хоть простым крестом, хоть болгарским. С утра начнет, к вечеру вот он уже, орел, три короны, семь гербов на грудке, скипетр-держава, а внизу вензель «П», посередине которого — две палочки. Индюшатник Матвей навозил бабкам за эти вышивки всяких городских разностей: свечек, лампочек, деревянного масла к лампадкам, опять же дрожжей и прочего, чего требовалось. Изредка появлялся у дома с наличниками человек еще и с единственным необходимым дорогим товаром: приезжал лесничий аж из-под Почепа, привозил старухам небольшой мешок скобленого оленьего рога, который в пивоварении расходовался у Матрены за милую душу. Он менял товар на товар, привозил два десятка пустых бочек, менял на полные, грузил на телегу и отбывал до следующего раза. Его старухи даже на порог не пускали, по запаху знали, что не пиво тот пьет, ох, не пиво, а значит, берет он Матренино питье на продажу, бандюга. Ну, так и нечего ему свежего подносить, добро только переводить. А с другой стороны и погнать в шею лесничего было нельзя: как же в деле без скобленого, без оленьего, да свежего притом?
Свою крохотную государственную пенсию старухи тратили вовсе уж неизвестно на что, а скорей не тратили вовсе. Зато нынешние деньги, империалы, вот поди ж ты, нашли у них-таки применение — сгодились Марфе для вышивок. Маша с трепетом ждала, когда спрос на двуглавых орлов упадет, старуха перевернет монетку и станет шить болгарским крестом царские портреты. Тогда прямо хоть в гости не ходи, выть в голос ведь захочется. Хоть и в сторону смотрит, а все равно Паша.
Матрена тем временем бормотала очередную инструкцию самой себе:
— Потом в закрытой заторник запустить чистую метлу и оною мешать четверть часа…
Метла, ростом с саму старуху, была наготове. Матрена просунула ее в котел и с девичьей легкостью стала размешивать зелье, от которого уже валил густой дух, щипало в носу и в глазах.
— Яйца-то, бабушка, я в сенях оставила…
Матрена, не прекращая ворочать метлой, обернулась:
— А есть от сегодни?
Маша поняла: для чего-то нужно было яйцо, снесенное именно нынче, не давешнее. Слетала в сени, отобрала четыре темных, от пестреньких кур — про них она точно знала, что нынешние: только утром собрала.
— Вот, бабушка…
— Так, так. Возьми свежее яйцо, в тот день снесенное, когда бочку начинать хочешь. Да положь ты их на столешницу, я домешаю. В аккурат четыре. Это чтобы пиво бочкою не пахло, Маша, учись. Так… Дикой рябинки, того-сего, а еще… Во! Четыре свежие, вгустую сваренные яйца, с которых скорлупы не слупливай… Маш, а Маш, ты в сенях свари на керосинке, а? Мне от метлы несподручно, а сеструха и вовсе в делах. А мне надо пиво осветлить. Давешнее. Потому как к совершенству пив принадлежит и то, чтобы они были чисты и прозрачны…
Отлично разбираясь в старушечьем хозяйстве, Маша вышла в сени. Разожгла, приготовила кастрюльку, но воды в ведрах не оказалось. Маша взяла коромысло и вышла за порог. Услыхала где-то наверху звук вертолета, глянула — да так и села, где стояла. Прямо на деревенскую улицу опускался огромный вертолет, а под ним, прочно захлестнутый когтями железного чудища, висел беспомощный танк. На мгновение вертолет показался Маше отчего-то даже двуглавым.
Но и с другого конца улицы грохот несся тоже, очень знакомый грохот: это ехал на танке на охоту сам генеральный деревенский староста Николай Юрьевич, по случаю воскресенья и привычки. Дело подошло к полудню, старосте в общем-то было все равно, сколько он там на замерзших по-заполярному мхах домашних уток со штатива побьет, все равно организм его утятины не принимает, все утки идут на жарево Матвею. Старенький танк, скрывать нечего, оттого такое большое тарахтение. Непостижимым, десятым бабьим чувством Маша поняла, что это сношарь-батюшка, а может, даже и царь-батюшка прислал и Николаю Юрьевичу тоже специальный гостинец: новый танк. А может быть, что и вертолет тоже, чтобы он на нем на верхнюю, поднебесную охоту летал — ну, к примеру, по четвергам.
Маша в общем-то была права, но на меньшую, так сказать, половину. Танк был и вправду подарочный, но не новый, а как раз очень старый, только хорошо сохраненный и подреставрированный. И подарок это был отнюдь не от сношаря-батюшки, даже не от царя-батюшки, а от лица, которое очень и очень хотело бы остаться неизвестным. Дмитрий Владимирович Сухоплещенко полагал, что удача не изменит ему и очередной перелетно-танковый рейд сойдет ему с рук. Потому что прежний, хотя с рук и сошел, но оказался с сильными недоделками. Выбора не было, пришлось доделывать за собой же.
Получилось так, что американцы, которых не допустили на коронацию с телекамерами, очень ее неплохо сумели пронаблюдать со своих спутников. В их клеветнических теленовостях мелькнул синий попугай, летящий над противотанковыми заграждениями Зарядья-Благодатского, карусель воздушных шаров опасного цвета, летающих над Москвой с рыбным супом, блеск фейерверка и всякое другое; потом еще и Подмосковье показали; и вот какой-то сучий потрох с орбиты разглядел, что танк на знаменитой колонне, которая по личному проекту канцлера воздвигнута, пушкой тычет прямо в московский стадион «Лужники». Хоть и фиговый калибр, сто двадцать пятый, а символично и противно; хватит того, что в Киеве, матери городов русских, дурья башка поставила над Днепром бабищу с мечом — так она этим холодным табельным оружием прямо на Москву и размахнулась. Мечом и пушкой, выходит, Москве угрожает. Ну, за бабищу ответит кто ставил, а дело с танком Сухоплещенко вызвался уладить лично. Так ретиво возмутился халатностью исполнителей проекта его высокопревосходительства, что даже приказ о собственной отставке попросил пока не подписывать, а дать возможность по-армейски все это дерьмо уладить. Сел в личную «девятку» и рванул в Троицк, на любимый аэродром, где генерал Бухтеев все еще сдавал дела, тоже собираясь навеки вылезти из мундира, — очень его влекла коммерческая деятельность, очень.
На Тверской Сухоплещенко попал в пробку. Возле Телеграфа, притом на полчаса; въезда на Манежную не было, хоть умри; сегодня торжественно вывозили из-под Кремлевской стены что-то там под ней ранее захороненное. В народе шел слух, что в могиле Хруслова, вместо покойного вождя, захоронили контейнер с радиоактивными отходами, которые выборочно облучают неискренних посетителей мавзолея. Вскрытие могилы пришлось произвести поэтому в присутствии представителей ОНЗОН, международного движения синеньких, да еще сдерживая протесты кое-каких престарелых красненьких. Всем этим Сухоплещенко, озабоченный неправильным танком, заниматься был не обязан, он-то знал, что в могиле Хруслова лежит самый настоящий бальзамированный Хруслов, а сплетню про радиоактивный ящик он своей личной головой сочинил, чтобы клевету была возможность опровергнуть и за вертолетами нынче не очень следили. И стало все, как он задумал, — и вот он сам же влип в автомобильную пробку на Тверской.