Страница 1761 из 2409
Выйдя из подъезда, они с Наташей долго шли рядом, не произнося ни слова. Наконец девушка нарушила молчание:
— Когда у вас поезд, вы не опоздаете?
— Что? — он с трудом оторвался от своих мыслей. — Поезд? Я еще не знаю точно — не взял пока билета. Вечером, наверное.
— А, ну да, — она прошла еще несколько шагов и спросила: — Вы думаете, Юру оставят со мной? Я боюсь, что вдруг его отправят в детдом.
— Да с какой стати? — удивился Сергей. — Он уже почти взрослый, да и вам уже есть восемнадцать. Вам ведь уже исполнилось восемнадцать?
— Да, в марте.
— Возможно, вас назначат его опекуном, но точно не знаю. У вас есть сейчас деньги?
— Да, Лиза, — она проглотила комок в горле, — Лиза оставила половину отпускных.
— Но они скоро кончатся, нужно поскорее оформить пенсию, чтобы у вас были деньги.
— Я знаю, где оформляют пенсию — мы с мамой ходили оформлять на меня, когда умер папа. Только я не знаю, какие нужны документы. Все наши бумаги лежат в ларце, но мама с Лизой не разрешали нам с Юркой туда лазить, поэтому я даже как-то… Раз ваш поезд еще нескоро, то не могли бы вы зайти и помочь мне разобраться? Или у вас нет времени?
— Гм, — Сергею меньше всего хотелось заходить сейчас к ней и копаться в бумагах умерших людей. — Нет, время у меня есть, но я ведь посторонний для вас человек. Может, лучше вам поможет ваша соседка Екатерина Марковна — она, кажется, очень душевная женщина, и вы ее давно знаете.
— Тетя Катя очень хорошая, но стала плохо видеть, а очки надевать не хочет — считает, что они ее старят. Как она разберется в документах, если не может читать?
— Но как же она обходится? — изумился Сергей.
— Так она на заводе почти сорок лет работает, все операции на станке вслепую может делать. А книжки читать я ей наши с Юркой детские даю — там шрифт в полстраницы.
— Ладно, — рассмеялся он, — не будем затруднять тетю Катю с очками, пусть она еще немного походит молодой.
Документы и старые фотографии Лузгиных лежали в резной шкатулке, которую Наташа почему-то называла ларцом. Сергей не стал смотреть фотографии — отыскал в пачке свидетельства о рождении сестер и Юры, протянул девушке:
— Сделайте у нотариуса копии и заверьте, а подлинники не отдавайте — могут потерять. И со свидетельства о смерти тоже сделайте копию. Еще, наверное, нужно будет взять справки у управдома и из школы — вам скажут.
— Спасибо, — она осторожно взяла бумаги и, закрыв шкатулку, положила их на крышку. — Я напою вас чаем, ладно? А то вы у вашей сестры Людмилы не попили. Почему вы там не остались — не хотели встречаться с Андреем или обиделись на меня?
— На тебя? — слегка смутившись, изумился Сергей. — Простите, на вас. С какой стати я должен на вас обижаться?
— Говорите мне «ты», ничего страшного. Просто Людмила решила, что я ваша невеста, а я помешала вам ей объяснить.
— Ну, я думаю, большой беды от этого не случилось, — усмехнулся он.
— Просто потому, что Людмила ведь встретится когда-нибудь с вашей женой, и вам всем может быть неприятно.
Ее опущенные ресницы на миг дрогнули, и Сергей едва не расхохотался — маленькая хитрющая девчонка! Нет, что бы спросить в лоб: «женаты вы, дяденька, или нет?». Ладно, любопытство сгубило кошку, помучайся, детка, в неизвестности.
— Думаю, что в этом случае особой катастрофы тоже не произойдет, — губы его тронула загадочная улыбка.
Наташа незаметно вздохнула и ушла на кухню за чайником. Вернувшись с оставшимися от поминок по Лизе бутербродами, она разлила чай, села напротив Сергея и долго в задумчивости размешивала сахар в своем стакане, позвякивая чайной ложкой.
— Мне ваша сестра Людмила очень понравилась — такая смелая и сильная женщина! Как она это сказала — нужно радоваться жизни сегодня, иначе завтра даже вспомнить будет нечего. Мне кажется, она по своим взглядам субъективная идеалистка — как Кант.
— Разве вы на первом курсе уже изучаете философию? — удивился Сергей.
Наташа покраснела до кончиков ушей.
— Нет, у нас пока была только история КПСС. Это я у Лизы в учебнике посмотрела. У них, когда она училась, был старичок-преподаватель по философии — субъективный идеалист.
— Да ладно!
— Серьезно, — девушка оживилась. — Он каждого студента рассматривал, как комплекс ощущений — приятных или неприятных. В зависимости от этого ставил оценку, а готовиться у него было бесполезно — хоть учи, хоть не учи.
— Ну, для этого не обязательно быть субъективным идеалистом, таких преподавателей пруд пруди. Особенно если старые, то они вообще могут быть с маразмом.
— Нет, он был точно субъективный идеалист, Лиза говорила, у него все признаки. Ей он поставил пятерку — она вызывала у него положительные эмоции. Ее вообще все любили.
Неожиданно она закрыла лицо и горестно заплакала.
— Наташа, не надо! — усадив ее на диван, Сергей сел рядом и обнял за плечи, тихонько покачивая, как ребенка. — Тихо, тихо, девочка, не надо. Что поделаешь, надо жить.
— Да, — она подняла распухшее от слез личико. — А вы могли бы… вы могли бы меня поцеловать? По-настоящему?
Застигнутый врасплох Сергей смутился и убрал руку с ее плеча.
— Знаешь, Наташа, я…
— А я вас могу, поцеловать, вот!
Обхватив руками его шею, она неумело прижалась губами к его рту. Сергей, взяв ее за плечи, немного отодвинул и чуть насмешливо оглядел с ног до головы.
— Ну, и что ты хочешь этим доказать?
— Что вы мне нравитесь, и я не хочу, чтобы, как говорит Людмила, завтра мне нечего было вспоминать.
— Я смотрю, Людмила произвела на тебя сильное впечатление.
Наташа вдруг обмякла в его руках, закрыла глаза и жалобно попросила:
— Поцелуйте меня, пожалуйста, почему вы не хотите меня поцеловать? Разве от этого случится что-то плохое?
— Нет, конечно, ничего плохого от этого не случится.
Он осторожно поцеловал подставленные ему губки, которые отвечали неумело, но очень страстно, потом соленые от слез щеки и, наконец, тоненькую девичью шейку. У него вновь начала кружиться голова, и неожиданно тело утратило над собой контроль. Наташа, почувствовав закипавшее в нем желание, торопливо спросила:
— Хотите, я разденусь, да?
«Черт знает что, а может она уже и не девушка — теперь рано начинают. Возможно, как раз это ей сейчас и нужно, чтобы прийти в себя».
При виде обнаженной девичьей груди Сергей престал себя сдерживать. Обхватившая его за шею Наташа слабо вскрикнула, но продолжала крепко прижимать к себе. Когда порыв страсти миновал, он немного отодвинулся и, увидев следы крови на девичьих бедрах, похолодел:
— Ты с ума сошла! Зачем ты это сделала?
Она с беспечным видом легла на спину и закинула руку за голову.
— Ничего страшного тут нет, не волнуйся — я не собираюсь разрушать твою семью. Но ты у меня будешь первый и последний. Ночь моя — бред о тебе, день — равнодушное: пусть!
Услышав это, Сергей испустил нечто среднее между стоном, вздохом и смешком.
— Детка, лучше бы ты продолжала изучать Канта — тебе нельзя читать Ахматову, ты слишком впечатлительна! Или переключись на классиков — на графа Толстого, например. Или на Стендаля — он тебе расскажет о суровой реальности.
— Я Толстого не люблю, нас в школе с «Войной и миром» достали. А Стендаля я только «Красное и черное» читала — в девятом классе. Лиза принесла из библиотеки, а я у нее потихоньку утащила книгу и за ночь прочитала в туалете. «Пармскую обитель», жалко, не успела — только начала, а мама проснулась и отняла, сказала, что мне еще рано такое читать. И Мопассана мне не разрешали. А сейчас в нашей библиотеке не достанешь — все на руках.