Замена

Мила закрывает глаза, будто не хочет на меня смотреть. Перед этим вижу, что в них мелькает то же принятие, какое я уже видел на йоге. Меня прошибает холодный пот. Безумие и страх охватывают горло. Я не знаю, о чем она думает и это медленно убивает меня. Я не знаю, что делать, поэтому только и могу вести себя, как еще бóльший ублюдок.

Вдруг чувствую, что Мила сама начинает насаживаться на член. Она сосет усерднее. Но я знаю, почему она это делает. Хочет поскорее закончить, чтобы я оставил ее в покое. Решаю напомнить ей, что не я один здесь извращенец.

— Тебе это нравится, Мила, — шепчу я. — Признайся, ты уже намокла?

Она хватается за мои джинсы, ускоряется. Меня пронзает острое удовольствие, чувствую, как член еще больше увеличивается. Запрокидываю голову и рычу матом, сильнее хватаю ее за волосы. Эта чертова женщина сама не понимает, какую имеет надо мной власть!

— Если бы я раньше знал, какая ты шлюшка, — шиплю я, вновь опуская на нее глаза, — я бы не позволил тебе уехать, не позволил бы меня бросить!

Обида жжется изнутри, как открытая рана, в которую плеснули алкоголем. Боль такая же сильная, как и в тот день, когда узнал о ее побеге.

Я обхватываю голову Милы обеими руками и вколачиваюсь в нее, не давая вздохнуть, словно пытаюсь наказать. Слезы и слюни текут с ее подбородка, мой разум не проясняется, а уносится все дальше. Я сам еле цепляюсь за его остатки.

— Не отпущу, — рычу, выплескивая весь страх и неуверенность. — Больше никогда тебя не отпущу!

Кончаю, заставляя ее проглотить все до последней капли. Собственные слова звенят в ушах. Под закрытыми веками собираются слезы. Я понимаю, что еще немного, и я сломаю ее. Так же, как сломал себя сам.

Мила пнула меня семь лет назад, как ненужную собаку, а я, вместо того чтобы остаться ей верным, сам себя искусал, поверил в то, что я ничтожество, которое недостойно ее любви. Сам загнал себя в ловушку брака, сам смирился с той, с кем не хотел быть.

Какой же я идиот. Нет, Мила не виновата. В том, что происходит, виноват лишь я. Это не любовь. Смотрю на нее вниз, вижу, как слезы продолжают течь из ее глаз, но взор опять рассеянный. Она не поднимается с колен, думает о чем-то. Ее мысли не обо мне. Они о том, кем я был когда-то. Сейчас я и сам себя не узнаю.

Это не любовь. Это насилие.

Вместо того, чтобы признаться в чувствах, я испугался. Вместо того, чтобы поехать за ней, удержать — я сдался. Вместо того, чтобы завоевать ее сейчас, когда жизнь преподнесла мне второй шанс на блюдечке, я… изнасиловал ее. Надругался над ее телом и душой. Заставил поверить в то, что это ее вина. В то, что она какая-то извращенка. А ведь она так этого боялась. Потому и бежала от своих чувств.

Как я мог? Вместо того, чтобы помочь ей принять себя, растоптал ее чувства. Ее тело хочет не меня. Оно хочет того Алекса, которым я был. Понимает ли она это? Если нет, то как скоро поймет? Как скоро посмотрит на меня с отвращением?

Обхватываю ее плечи и помогаю встать. Мы молчим. Я привожу себя в порядок и поправляю ее хвостик. Мила стоит, как бездушная кукла. Меня пронзает столь сильное чувство вины, что становится больно физически. В горле першит, кончики пальцев дрожат, будто хотят прикоснуться к Миле. Но на деле я убираю руки подальше.

Откашливаюсь.

— На поезде?

Она отмирает, медленно, словно та весит не меньше центнера, поднимает голову.

— Что?

— Ты собираешься обратно на поезде? Или на самолете? Я куплю тебе билет.