Страница 20 из 89
Срастается.
Она срастается.
Я это делаю.
Я.
Прошла минута, может две — я потеряла счёт времени, потому что весь мир сузился до руки под моими ладонями, до кости, которая собиралась обратно, до потока энергии, который тёк через меня, забирая силы, высасывая их откуда-то изнутри.
Свет начал гаснуть, слабеть, и я поняла, что больше не могу — пусто, совершенно пусто внутри, словно выжали досуха. Убрала руки, открыла глаза — рука матроса ровная, припухлость спала, кожа нормального цвета, без синевы. Я развязала верёвку, сняла шину, и матрос осторожно, боясь боли, шевельнул пальцами.
Пальцы двигались свободно.
Он согнул руку в локте — плавно, без хруста, без боли, и посмотрел на меня ошеломлённо, голос дрожал:
— Как… как вы это сделали?
Я хотела ответить, но голова закружилась — резко, неожиданно, мир поплыл перед глазами, краски смешались, звуки стали глухими, отдалёнными. Слабость накатила волной — тяжёлой, беспощадной, ноги подкосились, и я упала вперёд, не успев даже вытянуть руки. Релиан подхватил меня за секунду до удара о палубу.
Сильные руки обняли, прижали к груди, и я почувствовала тепло, запах моря, соли и чего-то ещё — дыма, кожи, чего-то дикого и знакомого одновременно. Релиан поднял меня легко, без усилия, словно я ничего не весила, и это было очень странно, потому что он же опирался на трость, едва ходил, но сейчас держал меня уверенно, крепко, и нёс к каютам, а команда расступалась молча, глядя на нас с чем-то похожим на благоговение.
Голос Торгена прозвучал где-то далеко, глухо, словно сквозь вату:
— Синеволосые целители. Не видел таких сто лет.
Релиан рявкнул резко, коротко:
— Позовите Венитара. Немедленно.
Он нёс меня по коридорам, толкнул дверь каюты плечом, вошёл и положил на постель осторожно, бережно, словно боялся сломать.
— Сокровище целительно. Когда отдавала силу, и нам досталось. Чувствуем, как стало хорошо.
Голос внутри Релиана, если он не врал, говорил очень приятные вещи для любого врача.
Вот и объяснение, почему так легко подхватил.
Я села, опираясь на подушки, потому что лежать было невыносимо — голова кружилась сильнее, и хотелось хоть как-то контролировать ситуацию, не валяться беспомощной тряпкой.
Релиан стоял рядом, смотрел обеспокоенно, и голос был мягким, тёплым — впервые я слышала такую интонацию от него:
— Как ты?
Я ответила слабо, с трудом выговаривая слова:
— Устала. Очень устала, ваше высочество.
Релиан кивнул, присел на край кровати, положил руку мне на плечо — тяжёлую, тёплую, успокаивающую:
— Отдыхай. Венитар придёт, проверит.
Ну вот.
Кажется, меня не сожгут на костре.
Или это была случайность, и сожгут потом? Когда я отосплюсь.
Дверь открылась, и вошёл Венитар — быстро, обеспокоенно, сел рядом и положил руку мне на лоб, проверяя температуру.
— Истощение. Магическое, — произнёс он тихо, глядя на Релиана. — Сильное. Ей нужен покой. Много покоя. И еда. Калорийная. Очень похоже, что она пробует свою силу впервые. Надо же, при нас дар раскрылся. Индара, вы слышите меня? Вам нужно быть осторожнее.
Релиан нахмурился.
— Принесите еды.
Венитар встал, вышел, и Релиан остался, сидел рядом молча, смотрел на меня долго, внимательно, и в глазах было что-то новое — уважение, смешанное с чем-то ещё, чего я не могла понять. Наконец он произнёс тихо, почти для себя:
— Ты спасла ему руку. Может, жизнь. Команда это запомнит.
Я усмехнулась слабо, и голос прозвучал хрипло:
— Надеюсь, запомнят, что я не враг. А то в деревне я тоже лечила.
Релиан улыбнулся — впервые, по-настоящему, без холодности, и улыбка изменила его лицо, сделала мягче:
— Запомнят. Обещаю.
Я проснулась вечером — голова раскалывалась тупой болью, словно по черепу изнутри били молотком, но слабость прошла, тело слушалось, руки и ноги двигались нормально, и это уже было хорошо. Встала, умылась холодной водой из кувшина, Нилли хлопотала вокруг, помогла одеться, просила не перенапрягаться. Ой, какие все заботливые, а.
Я упрямо вышла на палубу — солнце садилось за горизонт, небо окрасилось в оранжевый, розовый, фиолетовый, море успокоилось, волны мягко покачивали корабль, и воздух пах солью, водорослями и вечерней прохладой.
У борта стоял Тайрон, курил трубку, смотрел на закат, опираясь локтем о перила, и выглядел расслабленно, почти мирно — пока не заметил меня.
Повернулся, усмехнулся, и голос прозвучал насмешливо:
— Очнулась? Думал, отключишься на сутки.
Я подошла к борту, встала рядом, посмотрела на море, не отвечая, потому что спорить с ним не хотелось — устала, голова болела, и вечер был слишком красивым, чтобы портить его разговорами с человеком, который меня явно не любил.
Тайрон продолжил, затягиваясь дымом:
— Впечатляющее представление. Срастила кость за минуты.
Сделал паузу, выдохнул дым медленно:
— Случайность, конечно. Не более.
Я повернулась к нему, подняла бровь:
— Случайность?
Тайрон кивнул, усмехаясь шире:
— Ты просто деревенская колдунья. Повезло один раз.
Посмотрел на меня сверху вниз — презрительно, оценивающе, словно разглядывал что-то мелкое и незначительное:
— Не думай, что это что-то меняет.
Я встретила его взгляд, и голос прозвучал холодно, спокойно:
— Если я просто деревенская колдунья, нечего тогда обращать внимание таким благородным господам.
Тайрон нахмурился, не понял сразу:
— Что?
Я продолжила спокойно, глядя ему в глаза:
— Если я ничего не значу, зачем вы тратите время, чтобы напомнить мне об этом? Знаете, — ох, как мне хотелось его уколоть, я даже на ходу выдумала обоснование старой фразы, — в деревне есть такая поговорка: «Он долго гонялся за дамой, чтобы сказать, как он к ней равнодушен».
Тайрон покраснел — резко, ярко, шея и щёки залились краской, рот открылся, чтобы ответить что-то, но в этот момент к нам подошёл матрос — тот, которого я лечила.
Он остановился, поклонился низко — так, что спина согнулась почти пополам, и голос прозвучал благодарно, дрожащим, на грани слёз:
— Лекарь Индара.
Выпрямился, посмотрел на меня, и глаза были влажными:
— Спасибо вам. За руку. За жизнь.
Протянул что-то — маленький свёрток, завёрнутый в мягкую ткань, и я развернула его осторожно, увидела внутри серебряную заколку — тонкую, изящную, потемневшую от времени, но красивую.
Матрос объяснил тихо, глядя на заколку:
— Наследие моей матери. Единственное, что у меня от неё осталось.
Посмотрел на меня:
— Примите, пожалуйста. Я не могу отплатить иначе.
Я взяла заколку осторожно, разглядывала гравировку — тонкую работу, сделанную с любовью, и почувствовала, как сжимается горло, потому что знала, что значит отдать последнее, что связывает с близким человеком.
Поблагодарила искренне, глядя ему в глаза:
— Спасибо. Буду беречь.
Матрос поклонился снова, повернулся и ушёл, и я стояла, держа заколку в ладони, чувствуя её вес — лёгкий, почти невесомый, но значимый.
Тайрон фыркнул презрительно: