Посох. Тетралогия

Прорычав последнюю фразу, он почти бегом отнес посох на такое расстояние, что Курту показалось, что его мучения прямо сейчас и кончатся. Ни один человек не может такого выдержать. Проклятый маг вернулся обратно без посоха. Вот ведь сволочь! Живут же такие… Как их только земля держит? Как только небо на них не рушится? Наложил, гад, еще одно заклятие. Боль не уменьшилась, а вот возможность умереть… кажется, ее больше не было…

Покончив со своими мерзостями, маг злобно уставился на Курта.

— Знаешь, почему меня держат на этом месте?! — задыхаясь, прохрипел он. — Не знаешь?! Сейчас узнаешь! Рабы иногда себя плохо ведут. Чтоб научить их правильному поведению, нужна боль. А бить их нельзя. Они от этого в цене падают. Вот для этого и держат меня. Для БОЛИ!!! Все это время тебе причинял мучения твой посох. А теперь за тебя возьмусь я. И не надейся умереть. У меня живут долго. Танцуем!

Ухватив Курта за подбородок, он уставился ему в глаза безумным бешенным взглядом. Новый вал боли обрушился на Курта. Эта боль была невыразимо гадкой, тошнотворно-унизительной, и Курт понял, что до этого мига у него по-настоящему ничего-то и не болело. Эта боль болела отдельно от старой боли, она была ей противоположна, она… и две боли вцепились друг в друга, как две страшенные злющие твари. Ни одна не уступала другой в свирепости. Они попросту рвали Курта на части. Рвали, рвали… и наконец разорвали.

Что-то внутри него с хрустом треснуло, лохмотья полетели во все стороны, а потом…

Освобожденный свет залил его изнутри. Курт чувствовал себя так, как если бы внутри него была темница, а потом эти злобные твари, две эти непримиримые боли, сражаясь, уничтожили эту темницу, разодрали ее в лохмотья, и некое восхитительное и могучее существо вышло наружу. То есть, конечно, вышло вовнутрь. Вовнутрь тела, но наружу из тюрьмы. Оно вышло — и пропитало Курта собой. И тогда мир изменился. Все эти боли больше ничего не значили. Они ели друг друга, и Курту не было до них дела: он с абсолютной точностью знал, что когда они доедят плоть друг друга, они вернутся домой и будут там уже не болью, а чем-то иным, быть может, даже людьми. Курт знал, что их дом далеко и лишь случайная нелепость закинула их в этот мир, заставив принять такое чудовищное обличье. Курт понял это в короткий миг всезнанья, но это быстро прошло — и он поднялся, чтобы действовать. Заклятья больше не держали его, тонкими ручейками они стекали с его тела, пытаясь укрыться в траве. Курт с наслаждением потянулся, наблюдая как на лице мага гримаса ярости сменяется маской ужаса, а потом легонько щелкнул его по лбу. Маг немного подумал и с грохотом взорвался.

Дальнейшее Курт помнил смутно.

Помнил, как стряхнул с себя омерзительные ошметки мага и со всех ног рванул к посоху. Помнил, как добежал. Как взял. Как повернулся… А дальше был ветер. Чудовищный, воющий ветер. И грохочущий топот множества ног. Курт куда-то страшно спешил, все кружилось, неслось, летело… деревья, кусты, дорога… и сам он весь превратился в мельканье и судорожное верченье… Потом в этот хаос ворвалось лошадиное ржанье, сердито рявкнул и тут же захлебнулся гром, Курт почувствовал словно бы комариные укусы, но ему было не до них, он махнул рукой, и комары улетели…

Тихий смех сотрясал границы сущего. Тихий ласковый смех…

Время еще не пришло. Оно еще в пути.

Время?

— Лучше бы меня и в самом деле в задницу тебе затолкали, извращенец проклятый! — задумчиво промолвил Мур, и Курт открыл глаза.

Он лежал в густой траве. На носу у него сидел кузнечик, а в глазах плавало солнце.

— Ну ты и сволочь… — неторопливо добавил посох. — Однако… Линард был прав.

— Почему это я — сволочь? — спросил Курт. — И в чем был прав Линард?

Он не обиделся на Мура. Он откуда-то знал, что посох не собирался его обижать.

— Так почему я — сволочь? — еще раз спросил он.

— А ты еще скажи что не помнишь, что творил, — фыркнул Мур.

— А я что-то творил? — удивился Курт. И тут же понял что — да, творил… но в его памяти зиял странный звенящий провал.

— Помню колонну пленных… кажется, я полз кого-то освобождать, а ты был недоволен… и что-то потом, кажется меня схватили…

— Нас схватили, — ехидно поправил посох. — Мне крупно повезло. Я разделил с тобой это неземное блаженство.

— А потом нас мучили, — виновато добавил Курт. — Сначала солдаты. Потом маг.

При воспоминании о маге он вздрогнул. Память боли может доставлять не меньшие мучения, чем сама боль. Память вообще жуткая сволочь.

— Солдаты мучили только тебя, — заметил посох. — А я изо всех сил старался слиться с местностью. Боялся, что меня на всякий случай сломают.

— Но этот маг тебя все равно заметил, — виновато вздохнул Курт.

— Еще бы, — усмехнулся посох. — Его за тем и держали. Какой же он, к свиньям, маг, если посоха у себя под ногами не заметит?

— Но… я все равно не могу вспомнить, что дальше-то было… — растеряно сказал Курт. — Мага помню. А дальше — ничего. Помню, как он с тобой туда-сюда ходит, а дальше — все…

— Беда с вами, штатскими… — проворчал посох. — Натворить такого… я даже не знаю, как сказать об этом — а потом взять и забыть! Очень удобно, прах побери! И отвечать ни за что не надо. Даже перед собой — не надо.

— Да что я такого натворил?! — воскликнул Курт.

— Да уж, — промолвил посох. — Именно что ТАКОГО. Я другого слова что-то пока не подберу… Такого даже Черные Маги не устраивают. Нет, я не спорю. Они, конечно, враги, работорговцы, гады и прочее, но такое…

— Какое — такое? — тихо спросил Курт.

— Давить людей ногами — это, знаешь ли, слишком! — возмущенно сказал Мур. — Есть более цивилизованные способы убийства.

— Давить людей ногами? — непонимающе пробормотал Курт. — Ты это о чем?

— И ладно бы просто давить! — не слушая его, продолжал Мур. — Ты ведь втоптал их в землю! Ты их так раздавил, что от них ни шматочка целого не осталось. Ни тряпочки. Ни косточки. Просто земля. Ровная. Темная. Мокрая.

— Не может быть, — Курт даже головой помотал. — Ты хочешь сказать, что я убил всех этих стражников? Всех-всех, да еще так жутко? Нет. Я просто не смог бы такое сотворить. У тебя, верно, ложные видения были. От боли, говорят, бывает такое.

— Ну, а как ты тогда объяснишь, что мы с тобой здесь, на свободе, а все наши враги исчезли неведомо куда? — поинтересовался Мур.

— Не хочу тебя огорчать… — вздохнул Курт. — Но у меня только одно объяснение…

— Какое, интересно?

— Боюсь, мы не перенесли мучений и умерли, — сказал Курт. — А все, что тебе привиделось — посмертный бред.

— Не хочу тебя огорчать… — передразнил его посох. — Но мы живы. Это факт. А насчет всего остального у меня тоже есть объяснение. Ты ничего не помнишь, потому что не хочешь ничего помнить. Потому что страшно помнить о себе такое.

— Но то что ты про меня сказал — бред! — возмутился Курт. — Натуральный бред! Чтобы я один смог их всех…

— Ну, конечно — один! — с иронией протянул посох. — Если бы

один

… Я, конечно, понимаю, что хорошего человека должно быть много… но тебя, прости, стало слишком много. Даже хорошего человека не должно быть ТАК много.

— Не понял… — потряс головой Курт. — Что значит это твое «ТАК»?

— Если бы я сам понял, — устало заметил посох. — Тебя стало человек с тысячу, не меньше! И все вы, точнее, все ты, носились как сумасшедшие, вытаптывая стражников, словно траву. А что самое страшное — в руках у каждого тебя оказался каждый я. И тут — я, и там — я, и где-то там — тоже я! И столько меня, что набалдашник трещит. А ты все бегаешь тысячей своих тел — и только плоть человеческая чавкает да кровь во все стороны… Мне одного этого размножения личности бы хватило, чтоб потом всю жизнь кошмарами мучиться, а тут еще эти давленые стражники…