Страница 8 из 58
Еда на столе уже не имела значения. Маргарита ела мало — осторожно, потому что организм был чужим, и ей нужно было беречься. Но она запоминала всё: как пахнет вино, как жир стекает по пальцам, как слуги подают блюда, не глядя в глаза, как люди за столом смеются громко и одновременно боятся. Она видела, как король вытирает руки о ткань, как ему подают воду для символического омовения — не для чистоты, а для ритуала. Вода была холодная, и он даже не намылил руки. Просто окунул пальцы и вытер.
Маргарита едва заметно сделала мысленное «рукалицо» и тут же вернулась к делу.
— Когда будет грамота? — спросила она, пока король ещё сидел.
Король бросил взгляд на человека в стороне — писаря или секретаря, худого, в тёмной одежде.
— Сейчас, — сказал он. — Принесите пергамент. Печать. И позовите канцлера. Быстро.
Секретарь метнулся, как испуганная птица.
Маргарита не показала нетерпения. Она сидела спокойно, как женщина, которая благодарна. И это было самым сильным её оружием.
Через несколько минут принесли пергамент. Он был плотный, светлый, с запахом кожи и извести. Маргарита знала, что пергамент делают из шкур, и от этой мысли ей стало чуть тошно — не от брезгливости, а от того, как близко здесь всё к телу, к животному, к смерти.
Принесли чернила — густые, тёмные, с запахом железа. Принесли песок — чтобы сушить написанное. Принесли печать — тяжёлую, металлическую, и кусок воска.
Канцлер явился недовольный, с лицом человека, которому помешали в важном деле. Он поклонился королю, затем бросил быстрый взгляд на Маргариту — холодный, оценивающий. Он явно не хотел, чтобы «неудобная жена» получила слишком много.
Маргарита тут же снова опустила ресницы и сделала вид, что она всего лишь просит покоя. Канцлер не увидел в ней врага. Он увидел женщину, которая наконец смирилась.
И это было прекрасно.
— Диктуйте, Ваше Величество, — сказал канцлер сухо.
Король махнул рукой.
— Пусть она диктует. Я согласен. Я хочу, чтобы это закончилось.
Канцлер открыл рот, явно желая возразить, но король уже отвернулся, думая о другом.
Маргарита наклонилась к пергаменту и начала диктовать. Голос её был тихий, спокойный, почти благодарный. Она говорила так, будто просила милостыню, а на деле выстраивала контракт.
Она не перечисляла «я хочу то и то» грубо. Она оформляла всё как заботу о королевской чести и о здоровье будущего ребёнка. Каждую строку — как снятие проблем с короля. Каждый пункт — как удобство для него.
Канцлер записывал, морщась. Писарь посыпал песком строки, чтобы чернила не размазывались. Маргарита следила за каждым словом, и там, где канцлер пытался сделать формулировку расплывчатой, она мягко уточняла:
— Простите, милорд, но лучше написать «ежемесячно» до родов, чтобы не было недоразумений…
— Простите, милорд, но лучше указать количество повозок и состав каравана, чтобы управляющий не «сэкономил»…
— Простите, милорд, но лучше прописать право выбора людей, чтобы избежать жалоб и споров…
Она не спорила. Она улыбалась. Она благодарила. И канцлер, раздражённый, всё равно записывал — потому что король сидел рядом, и король уже устал.
Когда текст был почти готов, король поднялся.
— Быстрее, — сказал он. — У меня дела.
Маргарита встала тоже и сделала ещё один реверанс.
— Благодарю, Ваше Величество, — сказала она. — Я уеду через неделю. Тише воды, ниже травы. Вы забудете о моём существовании.
Король усмехнулся. Это была его победа. Он уже видел себя свободным.
— Да, — сказал он. — Уезжай. И не возвращайся без моего приказа.
— Разумеется, — ответила Маргарита.
Канцлер подал пергамент королю. Король даже не прочитал — только бросил взгляд на первую строку, на печать, на подпись. Ему было всё равно. Ему хотелось уйти.
Он взял перо, поставил подпись — быструю, небрежную. Воск расплавили, печать вдавили. Воск пах горячим мёдом и смолой. Печать блеснула красным.
Маргарита смотрела на этот момент как на хирургический шов: вот он, узел, который держит жизнь.
Король уже разворачивался, поправляя плащ.
— Всё? — бросил он, как человек, который подписал не судьбу, а счёт за вино.
— Всё, Ваше Величество, — сказала Маргарита. — Вы великодушны.
Король кивнул, довольный собой, и ушёл быстрым шагом, не оглядываясь. За ним потянулись приближённые, смех, шёпот, запахи. Где-то далеко, как эхо, прозвенел женский смех — молодой, сладкий. Король шёл к нему, как мотылёк на огонь.
Маргарита осталась в зале с канцлером и писарём.
Канцлер смотрел на неё с подозрением, будто только сейчас понял, что подписал король не просто «покой для жены».
Маргарита улыбнулась ему мягко.
— Благодарю за вашу работу, милорд, — сказала она. — Я не доставлю вам хлопот.
Канцлер сжал губы. Но молчал. Потому что печать уже стояла.
Маргарита взяла пергамент двумя руками, как святыню. Бумага была тяжёлая не по весу — по смыслу.
Теперь у меня есть право.
И время.
И возможность.
Она развернулась и пошла к выходу, держа грамоту так, чтобы никто не мог вырвать её из рук. В коридоре пахло дымом и мокрой соломой. Где-то лаяли собаки. Где-то ругались слуги. Дворец жил своей грязной жизнью.
А Маргарита впервые за всё время почувствовала не страх, а спокойствие.
Она уже знала, что сделает дальше.
Под шумок подписанной грамоты она вытащит из этого двора всё, что сможет — ткань, провиант, фураж, людей, повозки. Всё, что можно упаковать в караван. Всё, что станет фундаментом её будущей жизни.
И уйдёт раньше, чем кто-то опомнится.