Марипоса

Он знает, что мама не принимает моего решения служить, но в наши разногласия не вмешивается. Мне кажется, мама не понимает, насколько ценным достижением является пройти Отбор – жесткий и изнурительный комплекс испытаний, проверяющих силу тела и выносливость духа. Из более чем четырехсот кандидатов лишь тридцать были отобраны для перехода на Курс спецназа.

— Не беспокойся о наших с мамой отношениях, — успокаиваю я его.

Я выпрямляю спину, улыбаюсь в ответ и подавляю боль в груди, пока тревога за их благополучие колет мне сердце. Я не могу плакать каждый раз, когда их вижу.

— Я рада, что у неё есть ты, когда меня нет рядом, — говорю беззаботным тоном, делая ещё шаг к выходу.

— Сконцентрируйся на себе. Иди и свершай великие дела. А мы будем здесь, болеть за нашу внучку. — Он кладет веснушчатую руку на край своего ярко-красного мягкого свитера в клетку, поправляет очки для чтения и снова погружается в разгадывание кроссворда.

Я разворачиваюсь, подошвы моих ботинок тихо поскрипывают. Прежде чем уйти, в последний раз смотрю на бабушку, стараясь запечатлеть в памяти её образ – живой и счастливой. Она так сосредоточена на настоящем, наслаждается простыми вещами, вроде просмотра любимого фильма, в то время как яд медленно расползается по её венам.

Даже во тьме она улыбается.

Иду по коридору к выходу. По пути прощаюсь с медсестрой, которая ставит ей химиотерапию, и напоминаю позвонить мне, если что-то случится. Обычно меня не пускают сюда во время процедур, но в этот раз сделали исключение. Минут через пять я выхожу из больницы и направляюсь на парковку для посетителей.

Достаю ключи и дважды нажимаю кнопку, чтобы открыть свой белый седан. Устроившись на водительском сиденье, пишу маме.

Я:

У бабушки сегодня хороший день. Еду домой.

Мама:

Хорошо.

Удивлена, что она ответила так быстро. Я расцениваю это как знак попытаться поговорить с ней в последний раз перед отъездом. Уставившись в экран, листаю фотографии – привычка, к которой я прибегаю, когда нервничаю. Прокручиваю до самого верха и нахожу фотографию нас четверых – моей когда-то полной семьи: отца, матери и старшей сестры Изабеллы.

Черные волосы отца с проседью коротко подстрижены и зачесаны набок. На его маленьком носу покоятся большие круглые очки в толстой оправе. Солнце освещает нашу оливковую кожу, а сестра с ног до головы одета в розовое – даже помада у неё в тон. Я, в джинсах и полосатом темно-синем свитере, обнимаю маму. Это был праздничный ужин Изабеллы по случаю окончания университета в местной итальянской пиццерии. Выключаю телефон, пока волна скорби не нахлынула вновь и не унесла меня в пучину воспоминаний.

Как только машина заводится, я направляюсь к маминому дому. Мы живем в уютном одноэтажном доме с тремя спальнями, недалеко от католической церкви, куда я ходила каждое воскресенье с детства. По мере того как я отдаляюсь от больницы, в груди медленно поселяется тягостное чувство. Это место больше не кажется мне домом – с тех пор как умер отец. С его смертью как будто умерла и мама. Её тепло сменилось холодной аурой. Хотелось бы, чтобы она поехала со мной к бабушке.

Я медленно умираю внутри каждый раз, когда вижу, как ей вводят химиотерапию. Я не могу её потерять. С тех пор как бабушке поставили диагноз, я постоянно на взводе, в ужасе от мысли, что её может не стать, хотя она еще с нами.

Горло сжимается, и я делаю все возможное, чтобы побороть сухость в горле, когда паркую машину на подъездной дорожке. Сижу там, слушаю The Fray и глубоко вдыхаю.

В последнее время всё летит к черту. Но сейчас уже слишком поздно что-либо менять. Для меня здесь больше ничего не осталось.