Страница 42 из 81
-… Старый дурак выболтал нам столько, сколько я сам и за год не узнал бы, – довольный Мазруван, перевязав руку младшему эльфу, укладывался спать в отведенной им хижине.
-Этого мало. – Гай не хотел портить настроение нильгайцу, но у него это получилось.
-Сам знаю. – Мазруван вздохнул. – Что поделать? придеться обходиться тем, что есть. И не вздумайте завтра излечиваться, не помешал бы и приступ безумия… да только где ж его взять?
-Будет тебе безумие. – Гай усмехнулся. – Только не пугайся.
На следующий день, перед тем, как идти в храм, Гай отослал "племянника" за какой-то мелочью. Вернувшись, нильгаец застал своих родичей в совершенно непотребном виде: они сидели на земле, вцепившись друг другу в горло, с посиневшими лицами. Из их ртов вылетало разгневанное шипение, и при этом они явно не дышали. С совершенно искренним воплем Мазруван бросился к жреческим древовидным домам. Уже через полминуты вокруг отца и сына собралась толпа народу; прибежавшие на помощь жрецы пытались растащить их, но бесполезно – окоченевшие, они напоминали жутковатую статую. Тогда один из жрецов простер руки к земле-питательнице и начал взывать к силе Калима, прося его о помощи. Вскоре пальцы безумцев ослабили хватку, а потом и вовсе разжались; они рухнули, обливаясь потом и, что самое главное, дыша. Благоговейный шепот прошелестел по толпе – бог милостив к этим злосчастным пришельцам… Гай, пошатываясь, поднялся с помощью Мазрувана; он сжимал пальцами виски и поминутно хватался за горло. Хэлдар все еще лежал на земле. Внезапно тело его выгнулось дугой, он громко и пронзительно застонал.
-Отец!.. Отец, прости меня! – и Гай схватился за горло – на этот раз непритворно. Его сын говорил на чистейшем эльфийском…
… Сыч проснулся. Солнечный луч, ухитрившийся пробраться через сплетение лиан, пощекотал его под носом и сказал: "Что-то случится." И Сыч ему поверил. Во всяком случае, сделал вид.
Юноша встал с пышной травяной копны, служившей ему ложем, подошел к большому, величиной с тыкву, цветку, росшему в углу, и умылся скопившейся там росой. Вскоре зашелестели осторожные шаги и храмовый служитель поставил перед Сычом поднос с едой. Дождался, пока тот поест, и, не говоря ни слова, забрал посуду и удалился. Сыч снова остался один-одинешенек, беспомощный и никчемный, как сорванный бурей с ветки слабый листок. Его бесчисленный раны почти зажили, силы восстановились и вернулась ясность рассудка. Что толку? из этой удивительно удобной тюрьмы выбраться было еще невозможнее, чем из той каменной ямы, откуда его выкупили нильгайцы…
Сыч был единственным сыном старейшины орчатского Южного Лесного клана, его мать принадлежала к роду Крысоловов. От нее мальчик унаследовал безжалостное чутье, от отца – знание леса и любовь к нему. Однажды Сыч – тогда еще Сычонок – самовольно отправился в одиночку в предгорья Безымянного Хребта, где и угодил прямехонько в лапы старой, опытной подгорной крысы. Его утащили далеко, в самую глубь одного из последних крысиных поселений. Сыч стал чем-то вроде учебного пособия для молодых крысят. Обессилевшего от голода и постоянных кровопотерь, искусанного, истерзанного орка раз в неделю притаскивали на железной цепи в низкую пещеру; на него либо натравливали целую свору крысят – это было плохо, с ними он не справлялся, либо выпускали одного, подающего надежды храбреца – и почти всегда крысенок недосчитывался зубов, хлюпал разбитым носом или хромал, возвращаясь домой. А Сыча утаскивали обратно, в глубокую каменную яму, швыряли ему миску объедков (хорошо, если среди них попадались хлебные корки, если же были одни кости – Сыч оставался голодным… много столетий тому назад его клан отказался от поедания тех, кто разговаривает, и юноша не хотел возвращать к жизни тот обычай), и кувшин несвежей воды. Трижды орк пытался бежать, но сил ему явно недоставало, и посланная следом охота с торжествующим писком притаскивала его обратно. Так продолжалось два года. Через неделю после сычова шестнадцатилетия его вытащили из ямы, завязали ему глаза, долго вели, подбадривая укусами, через подгорные ходы, и вскоре орк, приготовившийся умирать, совершенно неожиданно захлебнулся свежим воздухом – воздухом, пахнущим не камнями и землей, а сосновой хвоей и скорым дождем. Моргая отвыкшими от света глазами, Сыч наблюдал, как один из крыс принимает от смуглого, черноволосого человека окованный железом сундучок, что-то в нем пересчитывает и исчезает среди серых камней.
Орк настолько обессилел и отупел за два подземные года, что доже не обрадовался своему освобождению. И как оказалось, правильно сделал. Выкупить-то его выкупили, но вот отпускать и не подумали. Вместо этого юношу напоили снотворными травами, погрузили в закрытые носилки и постарались унести как можно дальше от тех мест, где он мог рассчитывать на помощь. Долгое путешествие через свободные земли, через жару Шаммаха, вдоль прохладной громады Края Света, на огромном плоту с домом-навесом, плывущем по мутной, сонной Шакти, и, наконец, по лесам Нильгау – все это промелькнуло как сон. Вот так Сыч оказался в одном из потайных помещений храма Калима; зачем, почему – неизвестно. Впрочем, обращались с ним неплохо, кормили хорошо, раны подлечили. Так прошло почти два месяца. Попыток сбежать орк не повторял, единожды испытав хватку лиан, со жрецами говорить было бесполезно. Но все же он поверил солнечному гостю. Недаром же ему достался слух крысолова, и он мог бы поклясться, что впервые за долгие дни тишины рядом с ним кто-то ругался и кричал попеременно то на всеобщем наречии, то на гортанном суртонском, которое Сыч хоть немного, но знал.
-Самое первое дело против припадков, эти корешки. Они "красотку-злодейку" питают.
Мазруван вспомнил: "красоткой-злодейкой" называли орхидею удивительной красоты и такой же прожорливости, она не удовлетворялась бабочками да жуками, предпочитая самых крупных колибри.
-Да… безумным растением безумие и прогоним, а, господин жрец? Ну вот, и полегчало ему, – и старик, покряхтывая, помог Хэлдару сесть.
-Сиди сынок, отдыхай… шутка ли, такой припадок. Я без малого четыре десятка лет знахарствую, а такие по пальцам сосчитать могу… чтобы на чужом языке безумный говорил, как на родном… А что хоть он говорил, а, господин жрец?
-Просил прощения у отца… – ответил не без уважения жрец, – мол, не хочет на избранной невесте жениться. Послушай-ка, – и жрец повернулся к Мазрувану, – ты ведь об этом рассказывал.
Мазруван кивнул. Кажется, удача снова улыбнулась им и дурацкое эльфийское представление окажется даже полезным… Видя, что проклятые жрецом-змеепоклонником пришли в себя, собравшиеся паломники потихоньку разошлись. Старик знахарь, отмахиваясь от благодарностей, потрусил за позвавшим его жрецом. Пора было готовиться к посещению храма.
Пышные ритуалы храма Калима никого не оставили бы равнодушным. Гаю стоило большого труда поддерживать репутацию полуслепого, так хороши были храмовые танцовщицы, Хэлдар пытался незаметно найти общий язык с растениями, которые и были храмом – получалось плохо, хуже, чем подслеповатость у отца. На исходе третьего дня пребывания в храме эльфы решили, что больше ждать нельзя. Закрытую для посторонних глаз тайную сторону культа вряд ли продемонстрируют неофитам вот так сразу; значит, придется ее подсмотреть.