Страница 54 из 63
Причём багаж из самолёта забрать не разрешили. И повезли всех в казарму военной части, где Самедов и провёл следующие семь дней среди солдат — грязный, небритый, питаясь тушёнкой, которую им регулярно выдавали.
Когда он и ещё несколько пассажиров из Тикси, с которыми он был знаком, ошалев от постоянного пребывания в помещении, решили немножко прогуляться, это закончилось скандалом. Откуда же они знали, что случайно выйдут на взлётно‑посадочную полосу? Узнали об этом только от разозлённого патруля, который приехал к ним и начал ругаться, говоря, что из‑за них самолёт уже пятнадцать минут приземлиться не может. Угрожали даже жалобу послать в Тикси. Но потом вроде бы всё обошлось — вошли в положение.
На восьмой день позвали их садиться в самолёт, чтобы в Тикси лететь. Как радовался Самедов! Как же он радовался! Уж лучше в Тикси, в своей уютной бочке, чем в казарме с солдатами жить и тушёнкой питаться в Игарке.
Правда, спустя полчаса выяснилось, что радовался он преждевременно. Знакомый подполковник, который тоже в Тикси летел, взял и сообщил ему по большому секрету, что погода в Тикси по‑прежнему нелётная. И что командир самолёта решил лететь туда на свой страх и риск.
В храбрости полковника у Самедова никогда не было оснований усомниться — нормальный мужик. Но вот сейчас он был бледен, когда это Самедову рассказывал. И Самедова тогда тут же пот пробил. Если б кто‑нибудь ему сказал, что на таких вот условиях в Тикси лететь надо, он, конечно, ни за что на этот борт бы не поднялся. Чёрт с ним, пусть бы и чемодан его в Тикси летел без него. Он бы лучше дождался следующего нормального рейса.
Сам он о том, что узнал от подполковника, никому не болтал — не до того было. Перепуган был до смерти. Но вскоре понял, что новость, видимо, распространилась, потому что радостные разговоры о том, что наконец‑то мы можем вернуться в Тикси, как‑то быстро сошли на нет. И люди сидели тоже бледные и напряжённые, как он сам.
Когда долетели до Тикси и начали садиться, Самедов думал, что он поседеет прямо там. Самолет мотало в воздухе, как детскую игрушку, которую трёхлетний пацан на верёвочке раскачивает, не стесняясь шваркать ею ещё и об стены комнаты.
Это был настоящий ужас. И приземлились жёстко, но потихоньку самолёт стал замедляться. Но всё равно Самедов не поверил в то, что они долетели благополучно, пока самолёт полностью не остановился.
Другие пассажиры тоже, видимо, не могли поверить, что остались живы. А потом как‑то одновременно все радостно взревели, повскакивали с мест, стали обниматься и брататься.
Самедов и сам кого‑то обнимал и целовал, не разбирая, в щёки или в губы.
Потом в аэропорту, когда багаж ждали, стали свидетелями ругани местного начальства с пилотом. Как они орали на пилота, что ни в коем случае нельзя было ему сюда лететь и садиться, что он чудом не разбился! А тот с бравым видом оправдывался:
— Не разбился же.
Наконец Самедов, получив свой багаж, добрался до своей бочки, ввалился внутрь. И первым делом, открыв чемодан, достал оттуда двух кур, которых жена в Москве сумела раздобыть и в уксусе замариновать в надежде, что он сможет их до Тикси в нормальном виде довезти. Куры в Тикси — невероятный деликатес, можно любое начальство на жареную курицу в гости звать — никто не откажется прийти.
За ту неделю, что курица лежала в Игарке на борту самолёта, он не волновался: температура на улице была минус тридцать, а иногда и минус сорок. Так что ничего там с ней не могло случиться?
Больше всего он переживал за те дни, что в Московском аэропорту провёл. И да, не зря он опасался: куры, когда он их достал, пахли тошнотворно. Есть их было никак нельзя.
Смотрел он печально на этих кур, понимая, что выкинуть их придётся, и расстраивался.
А тут вдруг какое‑то движение под кроватью началось. Под ней у Самедова был, когда он уезжал, установлен капкан на песца — единственное средство против местных крыс.
Местные крысы были не чета московским: они сами размером с песца были. Потому с ними только вот таким способом и пытались справиться.
Откинув одеяло, аккуратно заглянул под кровать. А там и в самом деле крыса попалась в капкан: хвост ей защемило. И недавно, видимо, потому что крыса была вполне жива и, судя по её злобному писку, была готова к сражению за свою жизнь.
Рашид не на шутку расстроился и разозлился. Это ж сколько его не было — почти полтора месяца! Почему эта крыса не могла попасть в капкан пару недель назад и давно уже сдохнуть от голода? Почему она только недавно сюда припёрлась, да ещё и хвостом в капкан попала?
Вздохнув, полез на полку, где у него топорик был — как раз на такой случай. Вооружившись им, вступил в схватку с огромной крысой. Та свою жизнь дёшево отдавать не собиралась: металась, уворачиваясь от топорика, и пыталась его укусить за руку.
Одолев всё же крысу, Самедов без сил опустился на свою койку, из‑под которой растекалась лужа крови. Ни сил у него больше не осталось, ни нервов…
Скинул чемодан на пол, подальше от лужи, да и лёг прямо в одежде и обуви на кровать. Только тогда напряжение начало его отпускать. Решил, что чёрт с ними — и с этой крысой, и с протухшими курами. Со всем этим потом будет разбираться. Сначала надо выспаться.
Москва, посольство ГДР
Идя в посольство к Бауму в назначенное ей время, Луиза с удивлением обнаружила, что как‑то особенно сильно уже и не переживает. Да, она с треском завалила данное ей от Штази поручение. Но, с другой стороны, а в чём конкретно она виновата?
Судя по поведению Ивлева, шанса на успех у неё с самого начала не было. Достаточно сравнить хотя бы те взгляды, которые на неё Ивлев кидал совершенно спокойно, насколько они отличаются от того взгляда, что она получила от этого впервые увиденного ею Артёма. Вот тот её буквально раздел глазами. То, чего Ивлев никогда не делал.
Она догадывалась по взгляду Ивлева, что тот прекрасно понимает, что перед ним красивая девушка. Но вот ничего липкого или похотливого, как во взгляде Артёма, она при этом никогда не ощущала. Ивлев признавал её красоту, но уж точно не раздевал её взглядом — словно смотрел в музее на красивую картину. Как будто смотреть можно, а трогать ни в коем случае нельзя.
Ну и что тогда переживать из‑за того, что ей дали задание, которое невозможно было выполнить?
Баум, когда она пришла к нему в кабинет, вроде как и улыбнулся ей, но очень сдержанно, словно испытывает к ней определённую неприязнь.
Но даже если и так, — подумала Луиза ожесточённо, — то пусть его уж. Что я могу с этим поделать? Абсолютно ничего.
— Ну что, Луиза? — спросил её куратор. — Есть ли какие-то уже успехи по делу Ивлева, учитывая, как все это дело у нас с тобой затянулось?
— К сожалению, успехов нет и не предвидится. — Спокойно улыбнувшись, ответила ему она: — Дело в том, что Ивлев — однолюб. Он не собирается завязывать какие‑то интрижки на стороне, и это совершенно однозначно.
— С чего вдруг ты это себе вообразила? — снисходительно улыбнувшись, спросил её Баум. Мол, приходится тут с идеалистками иметь дело, которые что‑то себе по неопытности воображают…
— Ну, я не вообразила, собственно говоря, — сказала Луиза. — На прошлой неделе он мне совершенно прямым текстом сказал, что не будет со мной никак общаться, потому что жена ревнует его к молодым, красивым, незамужним девушкам.
Задумчиво хмыкнув, Баум сказал:
— А не могло ли это быть элементом заигрывания с тобой?
— Если это было заигрыванием, то чрезвычайно странным. Я же к нему в постель в этот момент не просилась. Я всего лишь просила его взглянуть на статью для газеты, которая якобы нуждается в редакторской правке. Ответ от него получила вот именно такой, совершенно бескомпромиссный. Так что, с моей точки зрения, соблазнить его можно, только если ему руки связать и ноги, чтобы он никуда деться от меня не мог. Но тут, уж извините, я ничем таким заниматься не собираюсь.