Страница 52 из 79
«Мюнхенское соглашение»
5 октября 1938 г., палата общин
Если сегодня я не выскажу обычные и почти обязательные похвалы премьер-министру за его действия в этом кризисе, это никоим образом не означает отсутствие моего личного уважения. За долгие годы между нами установились очень теплые отношения, и благодаря своему опыту в аналогичных ситуациях я прекрасно осознаю, какое огромное давление он испытал. Тем не менее я считаю, что гораздо важнее прямо выразить свое мнение о положении дел в стране, особенно когда стремление к политической популярности неуместно.
Два дня тому назад мы наблюдали впечатляющее проявление силы воли от прежнего 1-го лорда Адмиралтейства. Его решимость не поколебалась под влиянием изменений общественного мнения, какими бы быстрыми и радикальными они ни были. Мой глубокоуважаемый коллега, депутат от Юго-Западного Халла (мистер Лоу), чья пламенная речь прозвучала в палате в понедельник, совершенно справедливо отметил, что наш премьер-министр всегда проявлял устойчивость к любым переменам настроений — будь то похвала или критика, осуждение или овации. Если это правда, такие черты характера и высокий уровень мышления дают возможность вести предельно открытую дискуссию в этих стенах, не ставя под угрозу личные отношения, и способствуют всестороннему выражению различных взглядов.
У. Черчилль и лорд Галифакс. 1938
Воспользовавшись опытом других, я собираюсь следовать их примеру. Поэтому я начну с самого противоречивого и неудобного заявления. Я выскажу то, о чем многие предпочли бы умолчать или вообще забыть, но это нужно сказать открыто: мы потерпели абсолютное и безжалостное поражение, а Франция пострадала даже сильнее, чем мы.
Несмотря на все усилия моего уважаемого друга, премьер-министра, и несмотря на всю его огромную работу, мобилизацию и трудности, с которыми столкнулась наша страна, максимум, чего он смог достичь для Чехословакии в этом непростом вопросе, — это уговорить немецкого диктатора пробовать блюда поочередно, а не жадно захватывать все сразу со стола.
Министр финансов (сэр Джон Саймон) заявил, что это был первый случай, когда Гитлера вынудили отказаться — кажется, именно так он выразился — хоть от чего-то. Мы действительно не должны тратить время после столь длительных обсуждений различий между позициями, которые были выработаны в Берхтесгадене, Годесберге и Мюнхене. Если палата разрешит мне использовать другую метафору, я смогу объяснить их довольно просто. Под дулом пистолета сначала попросили один фунт. Когда его отдали, под таким же нажимом затребовали еще два фунта. В итоге тиран согласился взять 1 фунт 17 шиллингов и 6 пенсов, а остаток пообещал получить позже в форме обещаний о добрых намерениях. Теперь я хочу затронуть тему, которую недавно обсудили некоторые члены палаты, связанную со спасением мира. Никто не проявлял такой твердости и решимости в борьбе за мир, как премьер-министр. Все осведомлены об этом. Никогда прежде не демонстрировался столь яркий образец неукротимого стремления к поддержанию и сохранению мира. Это абсолютно точно. Однако мне по-прежнему непонятно, почему возникла столь серьезная угроза вовлечения Великобритании и Франции в войну с Германией на данном этапе, особенно принимая во внимание их готовность в любой момент пожертвовать Чехословакией.
Премьер-министр мог легко обсудить свои условия через обычные дипломатические каналы в любое время этим летом, по моему мнению. Мне кажется, что чехам, оставшимся наедине и осознавшим, что западные державы их не поддержат, удалось бы добиться более выгодных условий, нежели те, которых они достигли после всех этих тяжелых испытаний; вряд ли они могли ожидать чего-то худшего. Нельзя быть абсолютно уверенным в том, что произойдет драка, если одна сторона решает полностью сдаться.
Когда анализируешь Мюнхенское соглашение, видишь, как положение дел в Чехословакии меняется буквально каждый час, и понимаешь, я бы сказал, не столько поддержку со стороны парламента, сколько его молчаливое согласие; когда министр финансов произносит речь, в которой он хотя бы пытается довольно убедительно обосновать, что все эти события, в конце концов, были неизбежны и справедливы, — вот тогда становится ясно, что больше сказать уже нечего.