Страница 85 из 92
44.Женева
Я моргаю, глядя на Призрака.
— Кладбище?
Его губы изгибаются в хищной усмешке, но глаза горят чем-то более глубоким.
— Думаешь, я не знаю, что произошло год назад? — он снова проводит большим пальцем по моей щеке; прикосновение одновременно успокаивает и сводит с ума. — Думаешь, меня там не было – когда ты сходила с ума самым великолепным образом из всех, что я когда-либо видел?
У меня перехватывает дыхание, грудь сжимается, когда смысл его слов доходит до меня.
— Ты… ты видел это?
Он тихо усмехается.
— Видел? Женева, я это чувствовал. — Его взгляд темнеет, жар в глазах почти обжигает. — Ты была воплощенным хаосом. Размахивала битой так, словно пыталась уничтожить весь мир. И на мгновение я решил, что у тебя получится.
Я качаю головой, воспоминание накрывает меня волной. Разбитое стекло. Расщепленное дерево. Грубая, нефильтрованная ярость, которая поглотила меня в тот день.
— Я горевала, — шепчу. — Я была сама не своя.
— О, ты была как раз самой собой. Ты не пряталась за маской. Не была собранной доктор Эндрюс – той, у которой всегда есть ответы. Ты была настоящей. И это была самая, блядь, красивая вещь, которую я когда-либо видел. Совершенство в человеческой форме.
Я пытаюсь отстраниться, но его ладонь на моём лице сжимается ровно настолько, чтобы удержать меня на месте.
— Почему ты был там? — спрашиваю я дрожащим голосом.
Его улыбка гаснет.
— Ты не единственная, кто горевал. — Он резко выдыхает, словно это признание дается ему дорого. — В тот вечер я не ожидал увидеть кого-то еще. А потом увидел тебя.
— Я не знала, что там был кто-то.
— Ты бы и не заметила, — говорит он. — Тебя целиком поглотили горе и злость. Я не мог отвести взгляд.
— Почему? — огрызаюсь я. — Ты наслаждался моей болью? Или это была какая-то другая долбанутая причина?
Призрак наклоняется и хватает меня за плечи, заставляя встать. Когда мы оказываются лицом к лицу, он говорит:
— Потому что ты была тем, что мне нужно было увидеть, даже если я этого не осознавал. Смотреть на тебя тогда… было всё равно что заглянуть в зеркало и увидеть себя в другом человеке. Словно в тебе была часть моей души.
Сердце сбивается с ритма.
— И это… породило твою одержимость?
— Это привязало меня к тебе, — поправляет он твердо. — К тому, что есть в тебе и совпадает с теми частями меня, которые, как я думал, никто больше не сможет понять. — Призрак поднимает руку и проводит пальцами по моей шее, оставляя за собой полосу жара. — Вот почему ты не можешь мне лгать. Я должен знать, что ты меня понимаешь. Что ты что-то чувствуешь ко мне.
Слезы жгут в уголках глаз, воспоминание о той ночи сталкивается с тяжестью его признания.
— Я больше ничего не понимаю, — голос ломается. — Не делай этого со мной.
— Чего именно? Не заставлять тебя увидеть правду? — спрашивает он.
Моё дыхание становится поверхностным, пока я пытаюсь побороть желание сдаться.
— Ты не понимаешь, что говоришь, — шепчу я. — Ты не можешь чувствовать…
— Не смей, блядь, говорить мне, что я могу или не могу чувствовать. Я провел всю жизнь, думая, что не способен на связь, на… это. — Он жестом указывает между нами. — А потом я увидел тебя, Женева. Я увидел тебя, и внутри меня будто что-то ожило. Чувство, о существовании которого я даже не подозревал.
— Не перекладывай на меня ответственность за всё.
— Я не перекладываю, — его голос смягчается. — Но ты – часть этого. Часть меня. И ты это тоже чувствуешь. Всё, чего я хочу, – чтобы ты призналась.
Я качаю головой, мои слезы размывают его образ.
— Ты не понимаешь, о чем просишь.
— Понимаю, — отвечает он. — Я прошу тебя перестать убегать. Перестать лгать. Перестать притворяться, будто ты не чувствуешь нашу связь так же сильно, как и я.
Я снова лихорадочно качаю головой, будто одного отрицания хватит, чтобы отменить то, что между нами происходит.
— Я ничего к тебе не чувствую, — говорю, но голос предательски дрожит. — Что бы ты себе ни придумал, это не по-настоящему. Это манипуляция.
Его челюсть сжимается. Я успеваю заметить вспышку боли в его глазах, прежде чем она сменяется чем-то жестоким и опасным. Он проводит рукой по волосам, и с губ срывается горький смешок.
— Манипуляция? — повторяет он, его голос повышается от недоверия. — Ты правда думаешь, что я позволил посадить себя и копался в деле об убийстве твоих родителей, просто чтобы заморочить тебе голову? — Его руки опускаются и сжимаются в кулаки, пока он смотрит на меня, его ярость ощущается почти физически. — Если ты действительно в это веришь, Женева, тогда ты, блядь, просто бредишь.
Моя грудь вздымается, дыхание неровное, но я отказываюсь отступать.
— Это ты бредишь, если думаешь, что я буду стоять здесь и признаваться в чем-то, что не является правдой, — говорю я, мой голос дрожит. — Ты не любишь меня, Призрак. Ты не можешь. И я…
— Не смей, — рычит он, обрывая меня, делая шаг вперед с такой дикой энергией, что мои колени подкашиваются. — Не смей, блядь, заканчивать это предложение.
Напряжение между нами сгущается до предела – кажется, еще мгновение, и оно взорвется. Я отступаю, сердце колотится, но он тут же следует за мной, сокращая дистанцию, пока я не оказываюсь прижатой к стене, его высокая фигура заключает меня в клетку.
— Можешь продолжать лгать себе, — говорит он ровно, и каждое слово режет, как лезвие. — Можешь дальше отрицать то, что у тебя прямо перед глазами. Но не смей, блядь, стоять тут и утверждать, что я не знаю, что чувствую к тебе.
Мои губы приоткрываются, но я не издаю ни звука. Меня трясет, текут по лицу, пока Призрак атакует меня словами, безжалостными и непреклонными.
— Ты боишься, — говорит он, его голос смягчается ровно настолько, что ярость в глазах становится еще тревожнее. — Боишься, потому что знаешь, что я прав. Потому что ты тоже это чувствуешь, и тебя убивает необходимость признаться в этом.
— Я не чувствую… — шепчу я разбито. Но даже произнося это, я знаю, что это ложь. Слабая, пустая ложь.
Он с силой бьет ладонью в стену рядом с моей головой – звук гулко разносится в тишине. Я дергаюсь, но не могу отвести от него взгляд.
— Не чувствуешь? — его голос дрожит от ярости и чего-то неподдельно болезненного.
Слезы текут еще быстрее, и мне отчаянно хочется, чтобы он этого не видел. Чтобы не был здесь. Чтобы не смотрел, как я рассыпаюсь. Из-за него.
— Я, блядь, ненавижу это, — бормочет он, отступая, проводя рукой по лицу, будто пытаясь взять себя в руки. — Ненавижу, что ты делаешь со мной. Как заставляешь меня чувствовать, что я теряю контроль. Будто я, черт возьми, умру без тебя.
Дрожа всем телом я смотрю, как он отворачивается и уходит, оставляя меня прижатой к стене – разбитой и одинокой.
— Доминик Картер, — бросает он через плечо, не сбавляя шага. — Третий и последний человек, причастный к убийству твоих родителей. Теперь у меня больше нет причин морочить тебе голову.
Тишина после ухода Призрака давит. Я всё еще прижата к стене, тело дрожит, слезы продолжают течь. Мысли мечутся, пытаясь уложить всё, что он только что сказал, но буря, которую он оставил после себя, не утихает.
Доминик Картер.
Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать вес того, что сделал Призрак. Он дал мне имя – последнюю деталь в деле об убийстве моих родителей. Последнюю нить, связывающую меня с ним. И, назвав имя, Призрак перерезал её.