Страница 3 из 75
Эта мысль неожиданно придала уверенности. По всему выходило, что отец не поверил в серьезность ее намерений. А когда поверит — то непременно оставит эту затею. Главное — самой не дрогнуть.
Луиза поежилась в кровати, прижалась к широкой теплой трубе дымохода, грея озябшие пальцы. Ночи еще были по-весеннему холодными, выстуженные за зиму замковые камни превращали комнаты в ледник. Но здесь, в крошечной клетушке над кухней, даже зимой было неплохо. Огромную кухонную печь растапливали рано утром, к полудню угли догорали, но накопленного тепла вполне хватало на день. И эта маленькая комнатка давала уединение, которое Луиза так ценила. Отец не одобрял — не по чину дочери барона было ютиться в каморке прислуги. Но протопить много комнат средства никак не позволяли. Ночевать вместе с сестрами в одной кровати и до драки делить одно одеяло на всех Луизе, совершенно не хотелось. Особенно с противной Франсуазой. И в одиночестве можно было читать перед узким оконцем до самой ночи.
Дверь со скрипом приоткрылась, и показалась тетушка, зябко кутаясь в шерстяную шаль:
— Доброе утро, голубка. Как спалось?
Этот визит уже сам по себе не мог служить добрым знаком. Обычно будила Нинон, дочь кухарки, служившая горничной.
Луиза села на постели, поплотнее закуталась в одеяло. Не столько согреться, сколько спрятаться.
— Что-то стряслось, тетушка?
Аделаида опустилась на кровать. Молчала. Нагнулась, прижала к теплой трубе дымохода ладони. Посидела с минуту, вновь спрятала руки в шаль. И взгляд отвела.
— Отец зовет. Велел разбудить.
Ответ не сулил ничего хорошего. Значит, отец не остыл. Луиза покачала головой:
— Не передумал?
Тетушка вздохнула:
— Конечно, нет. Ни на крупицу не переменился. А ты, голубка? Не передумала?
Луиза даже фыркнула:
— Разумеется, нет. И не передумаю.
Аделаида помолчала какое-то время, вновь вздохнула, нервно поджав губы.
— Вижу, на что надеешься, — она не одобряла, но ясно понимала, что уговоры сейчас не имели никакого смысла. — Снова намерилась переупрямить. Но думается мне, на этот раз никак не выйдет.
— Почему?
— Вопрос больно серьезен. Тут не до шуток. Да и после полудня мэтр Бурделье за ответом придет.
При упоминании этого отвратительного имени Луизу передернуло, и вдоль позвоночника прокатила морозная волна. Не от холода — от отвращения. Она сцепила зубы:
— Ни за что. Ни за что, слышите! Пусть хоть убивает.
Аделаида поспешно перекрестилась.
— Да Господь с тобой, глупая!
Луиза упрямо задрала подбородок:
— Отец отступится, вот увидите. У меня… предчувствие.
Тетушка даже грустно улыбнулась:
— Предчувствие… С каких же пор ты вдруг пророчить стала, голубка? А если и впрямь до пострига дойдет?
Луиза покачала головой.
— Не дойдет. Вот увидите.
Аделаида поднялась, кивнула:
— Тогда собирайся — и сама пойди, скажи, как есть.
Луиза решительно поджала губы.
— И скажу. А вы ступайте, тетушка, оставьте меня одну. Кликните Нинон, пусть поможет одеться. И отцу передайте, что я спускаюсь. И передайте… — Луиза тут же осеклась, покачала головой: — Нет. Больше ничего.
Аделаида ничего не ответила, вышла. Ей тоже было не по себе. Отец нарочно прислал тетушку. Все еще надеялся, что образумит, мягко уговорит. Ну, уж, нет! Тут и десять тетушек не помогут. Никогда и ни за что! Жених никогда не должен быть таким отвратительным. Мерзким, что хуже и не бывает!
Луиза снова поежилась от отвращения, поднялась, подошла к тазу с ледяной водой на столике, склонилась, глядя на свое отражение, подернутое легкой рябью.
— Только не Бурделье! Только не Бурделье! — твердила, как заклинание. —Господи, только не Бурделье!
Она набрала в легкие побольше воздуха и опустила лицо в воду, сжав кулаки от обжигающего холода.
Нинон явилась быстро. Помогла одеться, без энтузиазма затянув корсет. Она всегда жалела, и, несмотря на наказы тетушки Аделаиды шнуровать, как следует, оставляла возможность свободно дышать. Дородная и краснолицая Нинон и вообразить не могла на себе подобные оковы. Она ловко собрала волосы Луизы воткнула шпильки. Отстранилась на шаг оглядывая свою работу:
— Мадемуазель Луиза, неужто правду говорят, что вам жениха сыскали? Богатого?
Луиза повернулась, сидя на табурете, уставилась в налитое лицо горничной.
— Кто говорит?
Та пожала округлыми плечами.
— Да, почитай, все говорят, что дело за малым.
Луиза поднялась, подошла к Нинон:
— Врут. Так и знай. И сама впредь глупостей не повторяй. Ни о какой свадьбе и речи нет! Поняла?
Служанка потупила глаза.
— Поняла, сударыня. Вы, уж, меня извините.
Луиза ничего не ответила, вышла из комнаты.
Какая гадость… Значит, уже все всё знают… И мусолят по углам… Какая гадость:
Она нашла отца там же, где и вчера. Он сидел в знакомом кресле, вытянув длинные ноги в истертых сапогах. Но начищенные серебряные пряжки неизменно блестели.
Барон одарил Луизу нарочито холодным взглядом.
— Ну… ты образумилась? — он старался быть снисходительным. — Надеюсь, ночь пошла на пользу, и твое решение переменилось. Я хочу услышать, что ты раскаялась.
Луиза выпрямилась, задрала подбородок. Упрямо покачала головой.
— Нет, отец. Я не стану питать вас ложными надеждами. Я ни за что не пойду за Бурделье. Хоть режьте! Таково мое слово.
Было ясно видно, как отец вцепился в подлокотники кресла до побеления костяшек.
Вены на его висках угрожающе вздулись, лицо побагровело. Нет, он не ожидал такого ответа. Несмотря ни на что. Впрямь надеялся, что Луиза образумится.
Наконец, он с трудом разомкнул губы.
— Да как ты смеешь… перечить отцу? Ты — моя дочь, ты должна быть послушной, как и подобает дочери.
Луиза ни капли не смутилась. Нет, сегодня не было слез, как вчера. И не будет. Ни единой слезинки. Слезы означают бессилие. Теперь же Луиза чувствовала решимость постоять за себя. И ни отец, ни тетушка, ни все на свете священники не склонят ее к этому отвратительному браку. Да сам король бы не смог и не принудил против воли! Ни за что и никогда!
Она все же отвела глаза, в конце концов, это, впрямь, было непочтительно.
— У вас есть еще четыре дочери, отец. Надеюсь, все они порадуют вас послушанием.
Барон де Монсо даже притопнул от гнева.
— Неблагодарная бесстыдница!
— Простите, отец, но если вы продолжите настаивать, я выберу монастырь. Я никогда не соглашусь на этот брак.
Отец поднялся, заложил руки за спину. Мерил шагами старый паркет, нервно цокая каблуками. Его лицо светлело, но лоснилось от испарины. Наконец, он поднял руку, оттянул намотанный вокруг шеи галстук, словно ему не хватало воздуха. Шумно вздохнул несколько раз.
— Монастырь… — он кивнул, пожевывая губу. — Прекрасно! Никто тебя за язык не тянул!
Луиза замерла, холодея. Это было банальным блефом. Сколько бы она не твердила о монастыре — сама в это не верила. Всего лишь громкие слова.
Оставалось надеяться, что отец тоже блефовал. Но теперь она опасливо молчала, видя, как лицо отца снова багровеет. Он вновь кивнул.
— Монастырь… Будь по твоему. — Он вздернул голову: — Отныне тебе нет места в этом доме. Завтра же на рассвете мы отправимся в Брез. И решай сама, дочь моя либо ты останешься там навсегда, либо выйдешь женой мэтра Бурделье. Таково мое окончательное слово.
3.
Дорожная тряска сводила с ума. Луиза чувствовала себя мешком с орехами, в котором ежесекундно подскакивало все содержимое. К горлу подкатывал ком тошноты, и приходилось тайком выдыхать через рот, чтобы справиться с этим ощущением. И все под делано-безразличным взглядом отца, сидящего напротив.