Страница 81 из 134
С этими словами Такежан помог старику встать на ноги и нахлобучил ему на голову тымак. Поднял с пола ремень Ораз-бая и собственноручно подпоясал его. Быстро вывел наружу и усадил ослабевшего аткаминера на своего упитанного гнедого коня, громко приказал молодому атшабару-джигиту:
- Проводи Оразеке до его родного аула. Чтобы в пути не устал, спешивайся, где он пожелает, потчуй хорошенько, ни в чем не отказывай!
Так, освобожденный из плена не кем иным, как близким сородичем волостного главы, Оразбай отправился в Есболат. Та-кежан угрюмо посмотрел ему вслед и вошел в юрту Оспана, тут же выпроводил всех чад и домочадцев и строго отчитал младшего брата наедине:
- Что же ты такое натворил! Я говорил, что надо его припугнуть, но разве так это делается? Кто только научил тебя этому?
- Не бойся, - возразил Оспан. - Я не собираюсь сваливать эту науку на тебя.
- Может быть, это Абай науськивал?
- И его не обвиняй. Это я сам сделал, и только я!
- Я не слыхал, чтобы кто из предков сотворил такое!
- Так теперь пусть все узнают. Я сотворил, - твердо ответил Оспан.
- Зачем?
- Чтобы укротить смутьяна.
- И скольких смутьянов ты так укротил?
- Одного Оразбая на всех хватит. Проучу его, остальные сами научатся, - стоял на своем волостной глава.
- Тебе ли учить Оразбая? Может быть, это он должен тебя проучить?
- Я так решил! Пусть Оразбай не думает, что сильнее меня своим злодейством! Честность - не его пища, да и не твоя, как я погляжу. Вы оба даже на вкус не пробовали этого лакомства! И тебя, и его, и всех заставлю вернуть имущество соседям.
Не только бедного вора буду судить справедливым судом, не Мынжасара какого-нибудь, но вас, толстосумов! Грош мне цена, если не прекращу стоны обиженных в моей волости.
- Да пропади пропадом твое волостное правление! Честность, справедливость - это все Абая слова, не твои. То, что ты сотворил с Оразбаем, по-твоему и есть справедливость?
- Да, моя справедливость такова. Собаку следует наказывать по-собачьи, она не знает другого языка. А вот почему тебя это так задевает? Ведь только вчера ты сам был врагом Ораз-бая. Кто напустил на тебя жигитеков и среди бела дня разгромил твой кос? Оразбай. А сегодня ты виляешь, уловки ищешь. В чем причина столь скорой перемены?
- Пусть между нами и вражда, но Оразбай нужный мне человек. И я не намерен закрывать глаза на твои деяния, идти за тобой, чтобы потом тоже свалиться в пропасть. Я не играю в сокыртеке25.
Тут Оспан, наконец, ясно понял уловку Такежана. Кривотолки, дошедшие до его слуха совсем недавно, оказались правдой...
- Уай, Такежан! - воскликнул он. - Как ты приехал и в уран-хай вошел, я не шелохнулся, думаю: вот, старший брат знает, что делает, пусть будет по нему. А ты взял, да и отпустил Ораз-бая, честь мою приторочил к его седлу. Слышал я, что Жиренше и Оразбай все подбираются к тебе. И меж нами, единоутробными детьми Улжан, клин хотят вбить. Теперь-то я знаю, что ты не просто так отпустил Оразбая, а потому, что твой поганый сынок Азимбай тешит себя кое-какими надеждами. Я о сватовстве его малолетней дочери за внука Оразбая говорю. Вот в чем, оказывается, дело! Вот для чего тебе и нужен Оразбай. Я и поступил так с собакой, чтобы проверить тебя. Так на чьей стороне будешь?
Такежан слушал, сжав губы. Оспан испытующе посмотрел на него и, не получив ответа, продолжал:
- Вот я и вывернул тебя всего наизнанку! С этого дня спуску не дам ни Оразбаю с Жиренше, ни тебе. Только попробуй теперь свяжись с ними! Пусть даже меня проклянут не только тобыктинцы, но и весь казахский люд. Сам убью, своими руками зарежу и принесу в жертву и тебя, и твоего сына-собаку! А теперь поди вон, я не желаю более слушать твои ничтожные слова!
Дико глянув на брата из-под густых бровей, Такежан молча встал и вышел, не смея ничего возразить. Все понял, все раскрыл Оспан!
Быстро дойдя по аулу до керме, Такежан вдруг остановился, пораженный одной мыслью: «А ведь еще один шаг, и моим врагом станет не чужой, а мой же сородич, родной брат!»
Раньше он все твердил: «Я сын Кунанбая» и думал, что мысли у всех кунанбаевцев должны быть под одну гребенку. Они сообща и вершили все дела тобыктинцев. Да хоть живьем бы съели всех тобыктинцев, кто же осмелится заступиться за них! Так было испокон веков. Теперь же народились те, кто забыл о Боге, предал обычаи предков. Сначала Абай, за ним - Оспан.
Раз так, то надо идти напролом, не смотреть, что они тебе братья. Не братья они - враги! И враги не только для остальных детей Кунанбая, но и для всего того древнего, исконного, что веками росло среди казахов. И значит, надо воевать с ними, поднимать против них шокпары - братья они или не братья! Что и делает Оразбай! А коль нужен ему некто - помощник и сторонник, то пусть им и станет он, Такежан. Только помощник невидимый, тайный. Не дай Бог, узнают об этом сородичи, другие дети Кунанбая!
Неспроста пришли в голову Такежана такие мысли. Было одно дело, которое Оразбай, прежде чем уехать в город, поручил своему сыну Демеу...
То был новый бес своего клана - хваткий, ловкий, способный в делах, да и обладающий хорошо подвешенным языком. Де-меу прекрасно знал все уловки и хитрости отца. Как только тот уехал в город, он послал человека к Азимбаю, передать «слова добрососедства и взаимного благоденствия». Вот что он передавал в послании: «Да изживем впредь непонимание между детьми Кунанбая и Аккулы, и предотвратим пожар новой напасти, что готова разгореться в народе. Пусть зачинателями этого дела станем мы - Демеу и Азимбай. Хочу я сосватать своему трехлетнему сынишке дочь Азимбая в колыбели. Пусть Такежан даст на то свое благословление, равно как и сам Азимбай. Завтра же пошлю каргыбау26 в сто лошадей из табунов Оразбая».
Это тайное послание весьма заинтересовало Такежана, оно и послужило истинной причиной происшедшего, а главным в этих изысканных словах было не что-нибудь, а слово, обозначающее число.
«Сто лошадей из табунов Оразбая!» Именно с этими словами и вскочил с постели Такежан, словно его облили кипятком во сне, и тотчас помчался в аул к брату, чтобы вызволить оттуда Оразбая. Но Оспан раскусил его! Как же он, Такежан, объявит себя сватом в такую пору? Как теперь эта сотня замечательных, резвых, хорошо откормленных лошадей окажется в его руках? Такежан будто бы видел их перед глазами, как они бегут тесным табуном прямо к нему... А ведь аул Такежана сейчас переживает не самые хорошие времена, и сам хозяин чувствовал себя после встречи с братом, словно змея, огретая камчой.
Все эти события - пленение Оразбая, его внезапное освобождение, раздор Оспана и Такежана - стали той самой искрой, что была уже готова разжечь пламя новой вражды, и было уже вполне ясно, кто погорит с обеих сторон. Все без лишних слов понимали, что огонь, разожженный Оспаном, хотел он того или нет, теперь раньше всех обдаст своим пламенем Абая, что Та-кежан скорее найдет общий язык с Оразбаем, нежели с ним.
Такова была в целом обстановка на джайлау, когда Абиш и его друзья, возвратившись с Коныр-аулие, увидели родной аул помрачневшим, словно на вереницы его юрт надвинулась черная туча.
Всю ночь Абай лежал без сна, и пуховая постель Айгерим казалась ему каменной. Он так и не сомкнул глаз, ворочаясь и мучительно вздыхая. Наутро у керме спешился атшабар Далбай, быстро прошел к юрте Абая и вручил ему бумагу из волостной конторы. Это была повестка: уездный глава Казанцев приказывал Абаю явиться в качестве ответчика по делу неплательщиков недоимок в Чингизской волости.