Страница 109 из 134
- Никого в этот дом, к нашей апа, не пускать! Пусть ни одна душа не пройдет к ней, не помешает разговору, поняла?
С большой головой, с широким плоским лицом, багровыми щеками, обросший угольно-черной бородой, Азимбай словно караулил возле настороженной ловушки, стругая свою палку для курука. Думая о каких-то неимоверных хитросплетениях и тайных ходах в ведомой им интриге, Азимбай хитро и торжествующе улыбался. Ему виделись тысячные табуны кунанба-евских светло-рыжих, темно-гнедых скакунов, которые проходили перед его внутренним взором бесконечной вереницею, как бы смиренно говоря ему: «Мы - твои!»
А в это время в юрте Манике вовсю обрабатывала его мать Каражан.
- Женеше, а что думает наш ахкем - Такежан? Собирается ли начать разговор о разделе вдов? - вкрадчиво спрашивала она.
- Думаю, что нет. Опасается твой ахкем, что матери и жены рода осудят его: мол, еще года не прошло, а уже хотят амен-геры разделить вдов покойника.
- Вот оно что... Хотя я и сама подумала: больно уж кроткие люди мой деверь и твой деверь - ни за что не решатся пойти против молвы и пересудов. Поэтому наши мужья, женеше, -эти боязливые шайтаны, могут остаться, в конце концов, без всякого наследства.
- А что, келин, наши мужья могут быть обойденными?
- Вполне, если ничего не станут делать. Ведь в доме Ерке-жан теперь настоящим хозяином - Абай! Перетянул на свою сторону всех соседей, работников, малаев. Поселил на правах наследников внука и внучку. Скоро возьмет дом в кольцо из своих детей, друзей, нукеров - и ни одна морда не сунется туда снаружи! - забушевала Манике, упершись кулаками в бока.
- Однако среди них находится и твой сын, Какитай! - упрекнула Каражан невестку.
- Омай, тетушка, так ведь он еще сущий ребенок! Откуда ему знать, что за человек этот хвастливый Абай! Попал под его влияние, дружит с его детьми, несчастный глупец!
- И наш покойный младший деверь Оспан тоже преклонялся перед Абаем. Не раз поддакивал ему, размахивал соилом, вступаясь за него. Так может поступить и Какитай. Будь осторожна, келин, - как бы он не выступил против своего же родного отца!
Об этих опасениях надоумил Каражан ее сын, Азимбай. Манике на какую-то минуту пригорюнилась. Сидела молча и Каражан. Но вот она подняла голову и объявила свое решение.
- Если наши мужья объединятся, они возьмут верх над Абаем. Испокон веков было «светлых» двое и «темных» двое.
И пара всегда сильнее, чем один. А в эти дни «темная» пара потеряла одного и перестала быть парой... Так вот, невестушка, все сказанное тобой - правда. Без всякого сомнения, - деверь наш Абай стережет большой дом. Но из пары «темных» он остался один, и ему не взять верх над нами. К тому же, если самый старший захочет воспользоваться правом аменгера, кто сможет воспрепятствовать ему? - Этим самым Каражан дала ясно понять, что она не будет препятствовать супругу брать Еркежан своей второй женой.
Услышав это, Манике вздохнула с облегчением. Дело в том, что интриган Азимбай, действуя в своих корыстных интересах, сначала в секретных разговорах с тетушкой, тайну которых она умела хранить, убеждал ее склонить свою мать, Каражан, не отказывать отцу в осуществлении права амен-герства. Вместе с тем убеждал саму Манике, что если, кроме Такежана, и Абай откажется жениться на Еркежан, то останется младший аменгер - Исхак, и ему уж точно придется выполнить волю старших и жениться на Еркежан. И тогда она, такая богатая, молодая еще, красавица собою, - захочет сесть выше всех остальных женщин у очага. Она сумеет понравиться любому мужику, привяжет его к себе, отобьет его от любой другой женщины.
Эти доводы сильно подействовали на Манике.
И вот она, думая, что действует в своих интересах, на самом деле стала орудием в руках коварного Азимбая. Его слова были убедительны:
- Младшие жены Оспана-ага - Зейнеп и Торимбала в сравнение не идут с Еркежан. Если кто и возьмет какую-нибудь из них младшей женой, то она такой и останется, и не будет вылезать из-за спины старшей жены.
Здесь был жестокий намек Азимбая на то обстоятельство, что у самой Манике своих сыновей не было, и если бы Ерке-жан стала женой Исхака и привела в дом своего приемного сына, то она сразу бы отодвинула далеко назад Манике.
И для Азимбая - в том случае, если отец вильнет в сторону Торимбалы или Зейнеп, надежда заполучить через него Большой дом и все его огромное достояние - рухнула бы окончательно.
Между тем в юрте разговор старших жен подходил к концу.
- Теперь, для ясности, хотелось бы мне услышать от вас, женеше: кто кого возьмет, все-таки? - вкрадчиво спрашивала Манике у Каражан.
- А ты как полагаешь, милая? - отвечала та, вызывая Ма-нике на откровенность.
Но та не могла говорить без виляний:
- Не знаю... Апырай... Если бы нашим мужикам дали волю выбирать, они бы, может, выбрали кого-нибудь из двух младших жен. Но это никакой выгоды для них не принесло бы. Весь сыр-бор, женеше, идет из-за Еркежан! Кому она достанется, у того и будет достояние Большого дома. Ну и скажите мне, женеше, какой аменгер для этой бабы определяется по старшинству, как не наш ахкем, то бишь Такежан-ага? Никто другой не может потягаться с ним.
Высказав все это, Манике выжидательно уставила свои выпуклые овечьи глаза на Каражан. Эта же, чувствуя какой-то тупик, ловушку, сидела молча, явно помрачнев, вся кипела внутри. Наконец, задала вопрос, стараясь уцепиться за призрачную надежду:
- Е, но если не брать Еркежан в жены, а взять и поделить весь скот и все ее достояние между братьями?
Манике замахала на нее руками.
- Ойбо-ой, женеше! Что вы такое говорите? У младших жен тоже есть кое-какое имущество, и немало скота. С ними все это и отойдет к новым мужьям. Но делить скот и достояние Еркежан - этого никто не позволит! Скорее решат: «Пусть будет общим!» - и все оставят, как есть. А потом хозяином всего станет приемный сын Аубакир. Ну, а это значит, что владетелем общего достояния станет его дед Абай!
- Думаешь, только так и может быть? - с мрачным, каким-то даже тоскливым видом, спрашивала Каражан.
Она сидела, подперев одной рукой висок, другою подхватив локоть этой руки, и тихо раскачивалась из стороны в сторону. И вдруг тяжело, безнадежно, по-старушечьи расплакалась... Ради чего же она всю свою длиннющую жизнь колотилась в трудах и заботах, стяжала, копила, забирала у других, была жестокой, проявляла жадность, осторожничала, хитрила - не ради ли мужа и не ради ли единственно оставшегося в живых сына? А теперь - придет другая женщина, молодая, богатая, сядет выше нее.
Изрядно поплакав, все еще не в силах успокоиться, всхлипывая и сотрясаясь всем телом, Каражан наконец заговорила сквозь слезы:
- Толстая байбише Кунанбая, покойница Улжан, как-то говорила, придя однажды в отчаяние: «Проклята наша доля женская! Будь хоть ласковой, будь хоть капризной, будь покладистой, покорной и послушной, - но как только мужчина охладеет к тебе, то ты потеряешь всякую цену, словно выброшенная старая стелька! Когда твой муж отвернется от тебя и повернется к токал, тебя тут же забудут, как щенка, брошенного на старом стойбище. Ты будешь скулить, лить слезы в одиночестве, а он в это время будет любоваться румянцем на лице своей новой молодой жены!» Так говорила Улжан-апа, и она была права!
Манике молча пережидала, возбужденно сверкая глазами, ей хотелось услышать слова согласия Каражан. Пусть она попечалится, поплачет. Но деваться ей будет некуда. Все равно согласится. Толстая, красивая Манике была очень довольна этим. Она сидела с выражением торжества на своем круглом лице. Глядя на плачущую женге, разок даже презрительно скривилась и выпятила нижнюю губу. Этой женщине была свойственна дикая бесчувственность. Глядя на плачущего человека, видя его залитое слезами искаженное лицо, она не только не сочувствовала ему, но сразу начинала злиться. Если умирал сосед или работник-малай, и в ауле начинался плач по умершему, байбише Манике не только не присоединялась к плачу, но подходила к юрте и принималась громко бранить какую-нибудь чересчур развопившуюся келин...