Страница 23 из 134
Услышав весть о возвращении Базаралы, напуганные Майбасар, Такежан и Исхак немедленно собрались и стали держать совет. Обсудили, надо ли донести на него властям, чтобы вновь вернуть его на каторгу. Решили, чтобы этим занялся Шубар, когда он будет в городе вместе с детьми Абая. Однако Шубар открылся Абаю, все рассказал о намерениях родственников, и это привело Абая в бешенство. Сгоряча он даже обрушил свой гнев прежде всего на Шубара:
- Что ты пришел ко мне с таким подлым вопросом - «что делать, как поступить»? Разве ты не знаешь, как тебе стоило поступить? Да надо было немедленно, тут же на месте дать им кулаком по зубам, заткнуть их поганые рты! Вот что тебе надо было сделать! А после этого мог бы прийти ко мне и все рассказать!
Рассердившись на Шубара, что он участвовал в разговоре родичей, он и послал его вместе со своими детьми и другими акынами из своего круга в уездный город, - на встречу с Ба-заралы.
Но этот приезд посланцев Абая насторожил жигитеков во главе с Жиренше - Оразбаем. Особенно подозрительным показался им Шубар, о котором они многое знали. Да и сам Базаралы не склонен был особенно верить ему... Однако спокойные, рассудительные слова Ербола и салем Абая немного успокоили всех. Также они видели искренние слезы юного Магаша. И Базаралы окончательно успокоился.
Он пил густой, выдержанный зимний кумыс и чувствовал, что из большой чашки переливается в него животворная, пьянящая влага родных пределов, от которых его силою оторвали, на много лет. Легкий хмельной туман охватил его голову. Он встрепенулся, выпрямился, горделиво поднял голову - и впервые за весь сегодняшний день заговорил оживленно, быстро, не сдерживаясь, ничего не опасаясь. И это была речь прежнего Базаралы, шутника и острослова, веселого мудреца и утонченного оратора. Он начал рассказывать о некоторых событиях, что пришлось ему пережить. Это были не очень веселые рассказы, но рассказывал Базаралы с таким заразительным, неотразимым юмором, что взрывы смеха то и дело прерывали его повествование. И вдруг совершенно неожиданно, в завершение какого-то эпизода, - он взял домбру из рук Арипа и протянул Кокпаю, то ли прося его, то ли требуя: «Спой, жаным!»
Кокпай был один из самых видных акынов круга Абая. Он начал с поэтического приветствия Базаралы, импровизируя, как и всякий истинный степной поэт, от полноты переполнявших его душу чувств. Пел он звучным, поставленным от природы, богатым голосом. И как поэт-импровизатор - сочинитель в тот же миг рождающейся песни, - Кокпай явил себя незаурядно: всего в четырех строках первого куплета он сумел передать и высказать многое. Радость встречи, почитание и уважение к народному любимцу, - но и тревогу за него, которому грозит опасность от властей:
В глазах народа ты, как и прежде, могучий арыс, Мощный черный атан, поднимающий сорок пудов.
Но смотрю на тебя - и крикнуть хочу: «Эй! Берегись!»
И все же вслух не решусь сказать этих слов...4
Итак, в импровизации Кокпая был прямой намек для База-ралы, что он в опасности, но присутствующие были увлечены необычной мелодией и красивым голосом певца и мало обратили внимания на его предупреждение. Им после выспренних и изворотливых песен Арипа очень пришлась по душе мелодичная новинка Кокпая, посвященная возвращению Ба-заралы. Однако акын, закончив ее, решил, что более уместным будет - перейти к песням Абая, которых Базаралы еще не слышал. Для начала Кокпай спел очень давно сочиненную абаевскую песню «Джигиты, дорог смех, не шутовство». Это была довольно длинная песня, и Кокпай пел ее в спокойной, ровной манере. С первых же строк Базаралы признал в ней слова Абая.
Один пропустит все мимо ушей, Другой проникнет в смысл твоих речей. Есть и такой, кто понимает слово, Но истолкует к выгоде своей5.
При этих словах Базаралы улыбнулся и выразительно посмотрел на акына Арипа.
Песня эта, однако, издавна не нравилась Оразбаю и его компании, но они не могли прервать ее, с большим вниманием и видимым удовольствием выслушиваемую гостями и Базаралы. Не желая ее слушать, Оразбай и Жиренше, развалившиеся на подушках, сдвинули свои головы и, отвернувшись в сторону, о чем-то зашептались.
Песня кончилась, акын умолк, и Базаралы заговорил:
- Узнаю слова Абая... До чего же родные... И ты прекрасно делаешь, жаным, что запомнил их и поешь. Барекельди!
- Е! Почтенные! А как изволите назвать такое песнопение? -вдруг подал голос из своего угла Жиренше. - Что это - поучение? Назидание?
- Абай сам уже достиг своих зрелых лет. Так чего же ему докучать молодежи, вмешиваться в их забавы и веселье? -добавил Оразбай. - Не дело это.
Базаралы со своей добродушно-насмешливой улыбкой посмотрел в их сторону.
- Ну конечно. По-вашему выходит, старший брат ничего не должен передавать младшему. Все, что узнал, накопил в душе, - уноси с собой в могилу. Ты, Ореке, как раз и поступишь так, наверное. Но не все в народе думают по-твоему, дорогой!
Оразбай не стал вступать в спор. Лишь махнул рукою и сказал:
- Тайири! Будет с нас. Пусть Абай кормит молодежь своими назиданиями. Только как бы не перекормил!
Настало время заговорить и самим молодым, о которых столь горячо препирались взрослые. Магаш, Шубар, Акылбай уже присмотрелись к Базаралы, перестали его стесняться и повели себя с ним свободно и непринужденно. И в один из моментов разговора, когда Базаралы вспоминал, каких замечательных русских людей встречал на каторге, самый старший из молодых Кунанбаевых, Шубар, с усмешкою перебил рассказчика:
- Е, агатай, а вы, наверное, неплохо научились говорить по-русски, общаясь с ними?
Тут Базаралы неожиданно и резко повернулся, уставился в лицо Шубару. Глаза беглого каторжника опасно сверкнули, но затем мгновенно обрели выражение горестной отрешенности, появлявшееся в его больших, раскосых глазах в иные минуты даже посреди разговора в кругу дружественных собеседников.
- Астапыралла, мой голубчик! Неужели забыл, что и ты посылал меня в далекие русские края, чтобы я там научился говорить по-русски? А я ведь не дурак и не тупица - кое-чему, конечно, научился! - сказал это Базаралы шутливым тоном, но сказанное прозвучало, как внезапный выстрел.
Шубар никак этого не ожидал, совершенно растерялся. Базаралы все так же с улыбкой, но с горящими глазами смотрел на Шубара, который когда-то был волостным и вместе со своими дядьями-волостными схватил его и сдал русским властям. И на лице Шубара в ответ появилась и застыла улыбка - кривая, принужденная...
Поздно ночью, когда сыновья Абая и другие его посланцы собрались покинуть дом, Базаралы вышел с ними на улицу и со всеми приветливо попрощался за руку.