Страница 12 из 134
На Акылбая же произнесенное младшим братом Магашем слово «вероотступничество» произвело сильное впечатление. В отличие от Магаша и Какитая, немногословный Акыл-бай был ретивым исполнителем правоверного устава.
- Магаш, ты к чему меня подталкиваешь, говоря о вероотступничестве? - посуровевшим хрипловатым голосом прогудел он. - Я никогда, кажется, не оступался и не забывал обращаться лицом в сторону Мекки. Чего вздор мелешь?
Улыбнувшись, Магаш поддел брата еще заковыристей:
- Акылбай-ага, у меня нет никаких сомнений насчет того, что вы знаете, где Кааба. Но если то, что высказали вы совсем недавно, соответствует истинному вашему убеждению, то вы, брат мой, далеко в сторону ускакали от Каабы!
Все еще не совсем понимая, Акылбай продолжал молчать, ожидая конца речи Магаша. А тот говорил:
- Я запутался в ваших противоречиях, джигиты. Вы говорили: «разным временам сопутствовали разные истины». Значит, в разные времена справедливость также воспринималась по-разному. Зло тоже определялось по-разному. Но разве так сказано в Коране - в аятах, хадисах? Нам свойственна самоуверенность, наверное, когда говорим: да, мы идем по пути, указанному Пророком. Если истина, зло, справедливость видоизменяются в каждую эпоху, как вы утверждаете, то ведь и вера должна изменяться? А разве такое возможно? Разве может религия, создающая вечные каноны для верующих, видоизменяться? Из ваших слов вытекает, что может - это и является ересью! В таком случае, может статься, в иное время, в ином правоверном обществе и пророк не будет признан пророком! А его дядя Абужахил, язычник и упрямец, так и не принявший мусульманской веры, не будет причислен к язычникам. Вы уж не сердитесь, Акыл-ага, но что-то не получается по-вашему.
Какитай и Дармен защелкали языками от восхищения, пленившись остротой мысли Магаша. Однако неповоротливый, медлительный Акылбай, объединив все выдвинутые против него обвинения, смог против них выставить единый многомудрый ответ:
- У нас, в мусульманском мире, имеется такое понятие: меняются времена, приходит новая эпоха - появляется новый пророк. Появляется и новая великая книга. Так ведь и было: сначала были Талмуд, Ветхий Завет, потом Евангелие, затем Коран. Приходит новое время - несомненно меняется канон веры, но неизменным остается учение о вечном Едином Создателе!..
Дармен с любопытством и удивлением смотрел на Акыл-бая, тот с достоинством спокойно взирал на друзей. Нашел все-таки ответ старший сын Абая!
- Уа, нашего Акыла-ага голыми руками не возьмешь! А ведь казалось, что Магаш и Каке уже объехали его! - воскликнул Дармен.
Теперь Акылбай, приободрившись, позволил себе пошутить над младшим братом:
- Как видишь, айналайын, Магаш, не всегда это получается у вас с отцом: куда хочу, туда и заворочу. Воля ваша, но вам не надо пытаться всех впрячь в свою упряжку! - посмеиваясь, завершил Акылбай.
В голове Магаша было кое-что еще, что мог бы он выдвинуть в споре, например, мысль о том, что и после прихода самого Пророка время не остановилось, произошло в мире немало перемен в человечестве. Дитя человеческой истории все еще растет - так и по пришествии последнего пророка... Но, памятуя о том, что Кокпай, Шубар и Акылбай всегда выступают как ревностные мусульмане, Магаш не стал выставлять перед ними свою мысль. Ему было вольготно разговаривать с самим Абаем и с Какитаем, которым вовсе было не свойственно проявлять настоятельность правоверных книжников.
Разговаривать свободно, открыто о религии они могли, оставаясь только втроем - Абай, Какитай, Магаш, - поэтому он, ценя это духовное содружество, решил не испытывать судьбу и не задевать истовых правоверных чувств своего старшего брата. С другой стороны, горячность юного Дарме-на по поводу правды жизни в искусстве вызывала в Магаше сочувствие и понимание.
Для Дармена вопрос правды, поднятый им сегодня, был очень важен, поэтому он никак не мог отойти от него. Он чувствовал, что у остальных из круга Абая, получивших более основательное русское образование, а также и впитавших много из мусульманских книг, знаний намного больше. Но это не вызывало у Дармена ни зависти, ни ущемленности, наоборот, - круг молодых порождал в его сердце только чувства большого уважения и восхищения. С восторгом он думал: «Где я среди казахов мог бы услышать такие умные разговоры, как у Абая и его сыновей!»
Он был счастлив, что принят в круг Абая, что сам Абай-ага согрел его вниманием и заботой, словно родного сына. Однако его поручение - именно ему, Дармену, написать поэму о Кебеке и Енлик, внесло в сердце молодого акына великое беспокойство. Как же ему быть с условием правды жизни, что должна лежать в основе поэмы, - о чем говорил вчера Абай? Об этом он и попытался сказать друзьям в конце разговора:
- Ваши споры так глубоки и поучительны. Но как мне быть, - ведь на мои вопросы вы не дали ясного ответа, агатаи. Вопросы эти остались покинутыми, словно сироты. Не ответив на них, вы ускакали в бескрайнюю степь... Так на чьей стороне правда - на стороне Кебека или тех, которые обрекли его на смерть? И как все это должно соотноситься с хакикатом?
Словно считая неуместным вновь возвращаться к прошлому разговору, Какитай стал сводить все на шутливый лад.
- Е, вам не кажется, что мы загнали сами себя в горячее пекло и теперь топчемся на выжженном месте? - воскликнул он.
Все рассмеялись. Но Магаш бросил внимательный взгляд на Дармена и, заметив, как тот расстроился, не получив должного ответа, попытался накоротке успокоить его:
- Ты же видел, Дарменжан, как мы распинались перед тобой, пытаясь определить твою «правду». Но за самым правильным ответом придется, пожалуй, обратиться к самому учителю.
К этому часу вернулся молодой певец Алмагамбет, которого посылали посмотреть, что происходит в юрте Абая. Джигит доложил друзьям:
- Абай-ага попил чаю, читал книгу. В гостевой юрте закончили пить чай, и Ербол-ага с друзьями перешли теперь в очаг Айгерим. А там, в казане, на медленном огне, варится мясо жеребенка, в доме тепло, гости ведут хорошие разговоры, -так что самое время и нам присоединиться к ним.
И вскоре молодежь перешла в юрту Абая, послушать и принять участие в общем разговоре. За кумысом продолжился тот серьезный разговор, который начался в молодежной юрте и о котором вкратце поведал старшим Магаш. Абай выслушал его с большим вниманием, уставив взгляд своих черных ярких глаз на любимого сына. Когда Магаш уже заканчивал рассказ, снаружи послышался быстро приближающийся топот, смолк рядом с юртой, поднялся суматошный собачий гвалт, прозвучал мужской голос, прикрикнувший на псов, - и в юрту вошел, решительно откинув войлочный полог, рослый человек. Опережая его, в дом хлынул поток холодного воздуха. Всколыхнулось пламя в очаге, синеватый едкий дым разошелся по юрте, достигнув тора. Кто-то из гостей закашлял, кто-то прикрыл рукою заслезившиеся глаза. Путник, невольно нарушивший интересный разговор, был встречен всеобщим сдержанным молчанием.
Прибывший, аксакал с окладистой бородою, не стал первым произносить приветствие, а стоял и ждал, когда салем прозвучит от присутствующих в доме. Это был старый Жуман, сородич Абая, и все присутствующие, кроме хозяина очага, встали со своих мест и начали приветствовать нового гостя, уступая место ему на торе. Вслед за Жуманом вошел его сын, Мескара, коренастый, смуглый джигит, внешне совершенно не похожий на отца. Айгерим подошла к Жуману и учтивым поклоном приветствовала старшего шурина. Абай не стал скрывать своего недовольства тем, что бесцеремонный родич своим появлением нарушил ход интересной беседы. Тем более, что кайнага Жуман, старший родственник Абая, не вызывал у него особенно теплых чувств. Холодноватым взглядом он сопроводил незваного гостя, пока того усаживали на почетное место.