Страница 4 из 48
— Тащите, тащите, — буркнула она. — Хоть на что-то вы теперь годитесь. А то одна ярмарка в голове.
Наташа пропустила это мимо ушей. Она смотрела.
Двор за окном был заросший. Земля — не ухоженная, не перекопанная, но не мёртвая. У забора торчали сухие стебли, возле стены — крапива. Где-то под навесом лежали гнилые доски. Курятник… Наташа прищурилась. Курятник был. Полуразваленный, но был. Значит, и птица — должна быть.
Шура смотрела не туда. Её взгляд скользил по углам, по дверным проёмам, по лестнице, которая вела наверх, будто она оценивала не дом — а позицию.
Она всегда так. Даже на даче умудрялась «оборонять территорию» от соседских котов, — мелькнуло у Наташи.
Внутри было темно. Окна — маленькие, с мутными стёклами, местами треснутыми. Свет в комнату входил полосами, и в этих полосах пыль плавала, как мелкие насекомые. На полу — грубые доски, кое-где проваленные. Стол — старый, тяжёлый, со следами ножа. Лавка. Сундук.
И пустота. Такая пустота, когда дом не живёт, а просто стоит и ждёт, когда его добьют.
— Ну? — управляющая щёлкнула языком. — Стоите, как две куры в мороз. Ваше это. Ваше! По матери осталось. А вы… — она махнула рукой, будто отмахивалась от глупости. — Всё, выгрузились — и марш за водой. И чтоб мне без истерик. Не маленькие.
Наташа кивнула, как будто послушная. Внутри же спокойно отметила: управляющая — главная тут. Слуга — под ней. Значит, если хотим выжить — сначала не ломаем её власть. Сначала смотрим.
Шура тоже кивнула. Но взгляд у неё был такой, что управляющая невольно на полшага отступила.
— Девки, вы чего… — пробормотала та, и уже без уверенности. — Глаза-то какие…
Шура улыбнулась. Очень мило. Настолько мило, что Наташа поняла: если Шура улыбается так, значит, она готовится к войне.
— Всё хорошо, матушка, — сказала Шура сладким голосом.
Управляющая моргнула. Слуга кашлянул.
Наташа быстро опустила взгляд, чтобы не рассмеяться.
Они прошли глубже в дом, таща сумки, как будто боялись, что их сейчас отнимут. И, честно говоря, Наташа боялась. Не панически — рационально. В этом мире слишком многое можно было потерять за один взгляд.
Внутренняя комната оказалась чуть теплее. Там был очаг — чёрный, закопчённый, давно не топленный. Над очагом висел котёл. Пустой.
Шура поставила свою клетчатую сумку на лавку и тут же положила ладонь сверху, будто запечатывая.
Наташа поставила коробку с рассадой аккуратно, как ребёнка на подушку. Розы были её жизнью — и сейчас, в чужом веке, они вдруг стали ещё и её шансом.
Снаружи послышался скрип — телегу разгружали. Мужчина — судя по голосу, кто-то из дворовых — кряхтел, ругался, поддёргивал мешки.
— …взяли старьё… — донёсся голос управляющей. — …курей старых… козу рогатую… да кому это надо…
Наташа замерла.
Коза. Куры. Картофель? — мысль вспыхнула, как искра.
Она переглянулась с Шурой.
Шура тоже услышала. И в её глазах что-то мелькнуло — не страх, не растерянность. Оценка.
— Ты поняла? — одними губами спросила Наташа.
Шура едва заметно кивнула.
— Поняла, — так же беззвучно ответила она. — Они думают, что это хлам.
Наташа вдохнула медленно.
Если там действительно картофельные клубни… если куры не все старые… если коза…
Она уже видела цифры. Не в деньгах даже — в еде. В тепле. В устойчивости. В том, что дом перестанет быть пустым.
Снаружи раздался особенно злой голос управляющей:
— И где ваши нормальные платья? Где? Вы в чём явились? Это ж срам! Это ж… — она захлебнулась возмущением. — Это ж ярмарочные тряпки! Вы, видно, совсем голову потеряли!
Шура подняла бровь.
Наташа вспомнила пролог — и вдруг поняла, что они не в своих дачных джинсах и футболках. На них было что-то другое. Не средневековое «правильное», но и не полностью современное. Как будто кто-то переодел их в тела сестёр, но оставил неуместные детали: странный крой, непривычные швы, цвет, который в этом мире выглядел бы слишком ярко. Не «стыдно в сарай», но точно не так, как положено.
Отсюда и ругань.
Наташа не стала спорить. Пока — нельзя.
Она подошла к маленькому окну, посмотрела наружу.
Вдалеке тянулись поля, лес, дорога. Небо было низкое, тяжелое, и закат красил его так, будто мир горел. Где-то на горизонте поднимался дым — деревня? хутор? господский двор?
Наташа вдруг почувствовала, как по спине пробежал холодок.
Мы действительно здесь.
Шура подошла рядом, встала плечом к плечу — как всегда, когда им было страшно. Она не сказала ни слова. Но Наташа знала: если сейчас на них нападут, если кто-то попробует отнять сумки — Шура будет биться.
Наташа посмотрела на дом — на пустоту, на проваленные доски, на очаг.
И вдруг поймала себя на мысли, которая звучала почти смешно:
Ну что ж. Это не дача. Это — объект капитального ремонта.
Она повернулась к Шуре и тихо, почти незаметно улыбнулась:
— Молодость есть, — прошептала она.
Шура хмыкнула.
— И характер, — добавила она.
Снаружи скрипнула дверь. Управляющая вошла с ведром, бросила взгляд на их сумки, будто на врага, и буркнула:
— Завтра с утра — чистка, стирка, двор. И чтоб мне без фокусов. Дом не для ваших игр.
Наташа опустила глаза, снова изображая послушную сиротку.
А внутри у неё уже выстраивалась первая, спокойная, железная мысль:
Дом будет для наших правил. Просто они ещё об этом не знают.
И где-то в глубине, под страхом и неизвестностью, у неё поднялся тихий азарт.
Потому что землю можно оживить.
Дом можно поднять.
И даже эпоху можно пережить.
Главное — не терять голову. И не терять друг друга.