Страница 2 из 48
— Мы выглядим как цыганки, — сказала Наташа, смеясь, глядя на Шуру.
— А мы и есть цыганки, — важно ответила Шура. — Пенсионные. С табором на дачу.
И действительно: они выглядели так, будто уезжают не на участок на два месяца, а в экспедицию. Сумки с продуктами, пакеты, ведра, тачки на колёсиках, эти самые китайские клетчатые сумки, которые переживают любые времена, любые переезды и любые катастрофы.
Наташа везла рассаду, как ребёнка: осторожно, бережно, чтобы ни один листик не сломался.
Шура везла мотки, как драгоценности: «вот это сюда, это сверху не класть, это не мять».
Они смеялись над собой, но в этом смехе была радость. Потому что они всё ещё хотели жить. Хотели планировать. Хотели чувствовать лето не по календарю, а по запаху земли.
Улица, ведущая к даче, была знакома до каждого бугра. Наташа знала, где весной всегда лужа, Шура — где лучше объехать, чтобы не трясло сумки. Они шли медленно, нагруженные, вспотевшие, но довольные. Шура комментировала всё подряд: погоду, соседей, жизнь, мир, и периодически — Наташу, потому что это был её способ заботиться.
— Ты опять всё на себя взяла, — ворчала она. — Ты понимаешь, что ты не трактор?
— Понимаю, — спокойно сказала Наташа. — Но я умнее трактора.
— Это не гарантирует, что ты не надорвёшься.
— Тогда ты меня поднимешь.
— Я тебя подниму, — сказала Шура. — Но потом отругаю.
Наташа улыбнулась.
— Договор.
Они уже почти дошли до калитки, когда воздух вдруг изменился.
Не просто «ветер подул». Нет. Воздух стал плотнее, как будто кто-то натянул невидимую плёнку между ними и миром. Пахнуло озоном — резким, металлическим. Солнце, ещё секунду назад яркое, будто приглушилось, словно кто-то накрыл его ладонью.
Шура остановилась первой. Она всегда чувствовала опасность быстрее.
— Наташ… — сказала она, и голос её стал низким. — Это что?
Наташа подняла голову — и увидела, как над дорогой закручивается воронка.
Не пыльный смерч, как в фильмах. А что-то другое: воздух крутился так, будто его кто-то размешивал изнутри. Листья с деревьев сорвало сразу. Пакет с чьими-то покупками взлетел вверх, как игрушка. Птицы с криком сорвались с веток.
— Да вы издеваетесь… — выдохнула Шура. — Это что, конец света? Я на пенсии, между прочим!
Наташа не успела ничего ответить.
Воронка рванула к ним.
Сумки затряслись, тачка на колёсиках подпрыгнула, клетчатый «китайский» мешок у Шуры попытался улететь как воздушный шар. Наташа вцепилась в ручку своей тачки и почувствовала, как ветер выдирает из пальцев всё, что она держит.
— ДЕРЖИ! — крикнула Шура и схватила Наташу за локоть.
— Я держу! — крикнула Наташа, но голос утонул в реве воздуха.
Мир вокруг расплылся. Дача, деревья, забор — всё стало будто нарисованным, и этот рисунок кто-то сминал в кулаке.
Шура, несмотря на ветер, успела выдать:
— Если мы сейчас умрём, я тебя убью!
— Логично! — выкрикнула Наташа.
Воронка ударила, как волна. Их рвануло вперёд.
Наташа успела увидеть, как из её коробки вылетает пакет с семенами и уходит вверх — и почему-то в этот момент её мозг зацепился за абсурд:
Только не розы… только не розы, пожалуйста…
Шура успела прижать к себе чехол с крючками, как самое ценное на свете.
— МОИ ИГЛЫ! — заорала она, будто это могло остановить вселенную.
А потом всё исчезло.
Тишина пришла внезапно — не после, а вместо. Как будто кто-то выключил звук.
Наташа открыла глаза первой.
Под ногами была не знакомая гравийная дорожка, а сухая земля с мелкими камнями. Воздух пах не дачей, не дымом и яблонями, а чем-то чужим: навозом, пылью, дымом костра и кислым потом. Где-то неподалёку блеяли животные. И — голоса. Непонятные, чужие, грубые.
Наташа медленно повернула голову.
Шура сидела рядом прямо на земле, вцепившись в свою клетчатую сумку так, будто сумка была последним якорем реальности. На лице у неё было выражение, которое Наташа видела редко: чистый, неподдельный шок.
— Наташ, — сказала Шура очень тихо. — Только не говори, что мы в каком-нибудь… — она сглотнула, — …музее.
Наташа моргнула, и взгляд её наконец сфокусировался.
Перед ними не было дачи.
Перед ними был холм, дорога, деревянная телега с бочками, мешками и тряпьём, и вокруг — люди в грубой одежде, которые смотрели на них так, как смотрят на чудо или на беду. У женщин — длинные юбки и платки, у мужчин — простые туники, ремни, грязные руки. И всё это было слишком настоящим, слишком живым, слишком… не двадцать первым веком.
Наташа почувствовала, как сердце ударило в горло.
— Шура… — прошептала она.
— Я здесь, — отрезала Шура, но голос дрогнул. — Я вижу всё. Я тоже в шоке. Я просто пытаюсь… не орать.
Наташа перевела взгляд на их сумки.
Сумки были рядом. Тачка лежала набок, колесо крутилось, как в кино, когда показывают аварию. Клетчатые мешки были целы. Коробки с рассадой — помяты, но здесь. И это было самым безумным: как будто они действительно приехали на дачу, только дача внезапно сменила страну и век.
Шура посмотрела на Наташу, потом на людей, потом снова на Наташу.
— Скажи мне, — прошептала она, — что это всё сон. Потому что если нет… — она сглотнула, — я сейчас начну говорить так, что нас сразу сожгут.
Наташа медленно вдохнула чужой воздух.
И поняла, что впереди — не дача.
Впереди — другая жизнь. И им придётся держать её руками. Как они умели.
Она посмотрела на Шуру.
Шура посмотрела на неё.
И впервые за много лет обе почувствовали одно и то же: настоящую, ледяную неизвестность.
А где-то совсем рядом кто-то громко сказал на незнакомом языке слово, в котором слышалось подозрение.
И Наташа вдруг подумала:
Только бы мы не забыли, кто мы. И только бы наши сумки не стали причиной нашей смерти.