Мой сосед — вампир

— Но он весь в мусоре.

Я кивнула:

— Моё искусство — это сочетание найденных предметов и изображений, которые я рисую. Иногда то, что я нахожу и включаю в работу, — буквально мусор. Но я считаю, что мои картины — это больше, чем просто мусор. В них есть смысл. Эти холсты — не просто плоские, безжизненные изображения. Они что-то говорят.

— А, — он подошёл ещё ближе и присел на корточки, чтобы рассмотреть их вблизи. Его нос оказался всего в нескольких сантиметрах от старой обёртки от McDonald’s Quarter Pounder, которую я заламинировала на холст так, будто она всплывает из озера Мичиган. Я хотела показать, как капитализм душит природу.

Но я решила объяснить шире:

— Я хочу, чтобы моё искусство запоминалось. Чтобы оно оставляло след. Чтобы человек, увидев его, запомнил это ощущение надолго. Чтобы оно не исчезало сразу после того, как он отвернётся.

Он скептически нахмурился:

— И ты добиваешься этого, используя всякий мусор, от которого другие избавляются?

Я уже открыла рот, чтобы возразить — сказать, что даже самая красивая картина в самом дорогом музее стирается из памяти, как только посетитель выходит за его двери. Что, используя выброшенное, я беру мимолётное и превращаю его в нечто долговечное, в то, чего не добиться акварелью с цветочками.

Но тут я вдруг заметила, как близко мы стоим. Похоже, во время разговора он незаметно пододвинулся — настолько, что между нами теперь оставалось всего несколько сантиметров. Мой ум тут же воспроизвёл ту ночь после душа: мокрые волосы, капающие на плечи, его тёмно-карие глаза, широко раскрытые от удивления, когда он смотрел куда угодно, только не на меня.

Сейчас он смотрел. И его взгляд скользил по линии моей шеи, задержался на неровном шраме под ухом, который остался с детства, а потом перешёл к плавному изгибу плеч. На мне не было ничего особенного — старая футболка и потертые джинсы, — но в его взгляде было столько жара, что у меня закружилась голова и стало жарко в груди.

Я захотела подойти к нему ближе — и подошла, даже не подумав, правильно ли это. Но в следующий момент он выпрямился, словно очнулся, и резко отступил на шаг. Засунул руки в карманы и уставился на свои начищенные броги, будто это была самая интересная вещь в мире.

Момент прошёл. Но что-то между нами изменилось. В воздухе появилась сладкая, звенящая искра, которой раньше не было. Я не могла описать словами, что именно это было. Я только знала, что хочу почувствовать это снова. Хочу почувствовать его.

Твёрдую, широкую грудь под моими ладонями. Его губы. Его дыхание, тёплое и сладкое у меня на шее.

Я мотнула головой, пытаясь прогнать эти мысли. Это человек, которого я почти не знаю, напомнила я себе. Это мой сосед по квартире. Но это не сработало.

— Я.. могу попробовать объяснить вам, что означает моё искусство, — предложила я, просто чтобы хоть что-то сказать.

В голове немедленно зазвучал голос Сэма: Плохая идея, плохая идея, как сирена тревоги. Я проигнорировала его. Честно говоря, в тот момент мне было всё равно, плохая это идея или нет. Моё сердце бешено колотилось, кровь гудела в венах.

— Если только вы желаете.

Он замешкался, всё ещё не глядя на меня. Потом покачал головой:

— Это, пожалуй, не лучшая идея. Боюсь, я абсолютно безнадёжен, когда дело касается современного искусства.

Я поняла, что он пытается отдалиться — после.. ну, после всего этого. А я не хотела, чтобы он уходил.

— Я никогда не встречала по-настоящему безнадёжных случаев.

Он на мгновение закрыл глаза.

— Потому что вы никогда не встречали кого-то вроде меня, мисс Гринберг, — сказал он тихо, с какой-то грустью в голосе. Затем развернулся и вышел из моей комнаты.

Прошло ещё несколько минут, прежде чем я смогла прийти в себя и начать нормально соображать. Когда это случилось, я рухнула на кровать и уткнулась лицом в ладони.

В голове всплыли слова Сэма, сказанные пару дней назад: Жить с тем, кого ты считаешь привлекательным, — это всегда плохая идея. В девяти случаях из десяти вы либо переспите — и это будет огромной ошибкой, — либо ты просто свихнёшься от того, что хочешь переспать с ним.

Я застонала. Похоже, Сэм был прав. Что, чёрт побери, мне теперь делать?

Глава 6

Письмо мистера Фредерика Дж. Фицвильяма к миссис Эдвине Фицвильям, 26 октября

Моя дорогая миссис Фицвильям,

Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии и хорошем настроении. С момента моего последнего письма прошло всего две недели, но за это время многое изменилось. Теперь я живу с молодой женщиной по имени мисс Кэсси Гринберг. Наблюдая за ней — пусть даже мимолётно, — я узнаю невероятно много о современном искусстве, популярной культуре XXI века, ненормативной лексике и манерах одеваться. С каждым днём я всё больше ощущаю себя самим собой и увереннее чувствую себя в этом странном новом мире.

Поэтому вновь прошу вас: перестаньте так сильно волноваться обо мне. Нет нужды писать столь часто и уж тем более расспрашивать Реджинальда о моём состоянии (да, он мне всё рассказал). Я здоров телом, разумом и духом как никогда.

Более того, настаиваю, чтобы вы прекратили те договорённости, что устроили от моего имени с мисс Джеймсон. Я едва знаком с этой женщиной, и, как вам хорошо известно, Париж остался в прошлом — более века назад. Сам я, разумеется, не стану разрывать это соглашение, так как считаю это неразумным и несправедливым — как по отношению ко мне, так и к мисс Джеймсон. Пожалуйста, также передайте ей, чтобы она перестала присылать мне подарки. Она не вняла моим просьбам, хотя я возвращаю каждый из них, не распечатывая.

Скоро напишу ещё. Передавайте мои наилучшие пожелания всем в поместье. Надеюсь, погода в Нью-Йорке стоит приятная.

С любовью,

Фредерик

Привет, Фредерик,

Можно ли поднять температуру в квартире на пару градусов? Я не хотела говорить об этом раньше, так как ты оплачиваешь коммунальные, но здесь немного холоднее, чем я привыкла. Даже три одеяла ночью не спасают.

Кэсси

Дорогая Кэсси,

Прошу прощения. Холод не беспокоит меня так, как других людей, и мне следовало предвидеть, что ты предпочтёшь более тёплое жильё. Сообщи, до какой температуры мне установить термостат, чтобы тебе было комфортно, и я всё сделаю.

Мне жаль, что ты не сказала об этом раньше. Мысль о том, что ты мёрзла с момента переезда, мне неприятна.

FJF

P.S. Твой рисунок, где ты в парке в пуховике и варежках, очарователен — хотя из-за него я чувствую себя ещё большим болваном за то, что держал тебя в холоде так долго.

Фредерик,

Спасибо тебе ОГРОМНО!!!!! Я просто не хотела, чтобы у тебя были более высокие счета из-за меня (поэтому и не сказала раньше). Могу я оплатить разницу?

(Кстати, рада, что тебе понравился рисунок. «Очарователен», говоришь?! Я потратила на него максимум пять минут. Варежки вообще кривые получились.)

Кэсси

Кэсси,

Не беспокойся о разнице в счёте — я всё оплачу.

А если ты создала такую милоту всего за пять минут, смею утверждать, что ты действительно очень талантлива. Лично мне особенно понравились кривые варежки — они придают особый шарм.

FJF

Я была уже на полпути к станции метро, направляясь на смену в библиотеку, когда поняла, что забыла свой альбом для набросков.

Я взглянула на телефон. Сегодня в библиотеке проходила «Ночь в музее», и дети должны были начать приходить через сорок пять минут. Рисовать на работе с полным залом детей, вооружённых кисточками, было бы невозможно, но в это время в поезде обычно попадалось свободное место — можно успеть набросать пару эскизов по дороге. Я только начинала продумывать идею для своей работы на художественную выставку. Недавний разговор с Фредериком подкинул мне зацепку: я хотела создать традиционный пасторальный пейзаж — возможно, поле ромашек, может, пруд, — а затем нарушить его идиллию чем-то совершенно неподходящим, вроде пластиковых упаковок или соломинок, вплетённых в холст.