Стриптиз

Глава 49

Дверь открываю сама. Мой пристав не удосужился помочь, как делал это у подъезда дома. Задача выполнена, в джентльмена можно и не играть больше.

Утыкаюсь в поросячьи глаза охранника. Когда-то он встречал меня у черного входа и также похотливо рассматривал оголенные клочки моего тела.

— Вперед! Что встала? — подталкивает меня в спину потной ладонью.

Я не знаю, кто здесь друг, а кто враг. К кому обратиться за помощью, а с кем молчать. Лучше надеяться на себя и свои силы, которых и вовсе нет?

Клуб только начал работу. Музыка еще тихая. В воздухе витают пары алкоголя и пыли. Трудно дышать. В легких скапливается пепел.

Воспоминания накатывают слоями. Каждый такой толстый и жирный, за ними не видна настоящая и реальная картинка.

— Наверх. По лестнице, — приказывает.

Думаю, а если сбежать? Знаю, по какому коридору уносить ноги, где скрыться, если, конечно, от таких людей можно скрыться.

Телефон лежит в сумочке. Иногда слышу жужжание звонка. Он остается неотвеченным. Хрупкая надежда единственным лучиком еще держит меня на глади этого болота.

Взглядом замечаю девчонок. Вижу Астру. Такая яркая сегодня, будто намечается маскарад. Меня всегда пугали маски. Под ними редко прячется кто-то хороший и добрый. Только черт с улыбкой и иллюзорной дружбой.

Астра машет рукой, зовет. А я не могу. Застыла на месте, вековыми корнями проросла к красному ковролину. Кожа даже кажется грубее. Она похожа на толстую и шершавую кору.

Снова толчок в спину. Там, где сердце порхает.

Медленно машу головой Астре. “Не могу”

Каждая ступенька ведет наверх. А мне кажется, я ступаю вглубь, вниз, В самое пекло. И на ногах нацеплены железные кандалы, я слышу их дрязг.

— Страшно? — голос далекий, приглушенный. Я уже погружена с головой глубоко под мутную воду. Каждый внешний звук не громче обычного булька.

Молчу. Голос предаст меня.

Дверь толкает мой похититель. Можно же его так назвать несмотря на то, что села в машину к нему сама? Что говорится в этих идиотских законах? Вы не в опасности, пока вас не начнут убивать?

В комнате приглушенный свет. Он исходит от лампы на столе и точечных светильников по периметру. Никогда не замечала их. Сколько раз я была в этом кабинете?

Мужчина сидит за столом. Вглядываюсь. Даже глаза прищурила. Я словно снова попала на сцену, где передо мной черный силуэт, обрамленный ангельским свечением.

— Ну, здравствуй, Нинель, — смутно знакомый голос. От него воздух смыкается кольцом на горле.

Делаю корявый шаг назад. Инстинкты все вопят — спасайся. Как только можешь. Ори! Зови! Бей! Только не молчи. Не стой куклой в красивой коробке и тухлой улыбкой на лице.

Сильный толчок в спину. Не могу устоять на ногах и падаю на колени прямо перед столом. Покорная. От этого слова жгучий песок самой жаркой пустыни мира царапает и обжигает кожу. Оставляет трещины, чиркает, щиплет.

Это не может происходить здесь, в этой комнате.

Кошмар, я просто сплю, брежу.

Я не могу стоять на сбитых в кровь коленях в комнате, где была с Олегом. Он незримо ведь здесь. Я чувствую его запах. Память, как кость, подбрасывает воспоминания о его касаниях, а мозг — слова.

Никто не подает мне руки, чтобы я могла подняться. Только ухмыляются так, что чувствуешь себя жалкой.

— Какая ты неаккуратная, — снова этот голос. Скрипит старой и покосившейся дверью, заставляет кожу покрыться корочкой инея.

— Отпустите, — молю и чувствую себя еще более жалкой. Кто-то начинает откровенно ржать.

Боже, что здесь происходит? Кто эти люди?

— Ты меня забыла?

Мужчина выходит из-за стола, и я наконец могу его хорошо рассмотреть. Ему за пятьдесят, тучноват, глаза-горошинки — маленькие черные бусинки. От одного его взгляда скручиваешься в чаинку.

— Виктор? — хриплю севшим голосом.

— Умница, девочка. В прошлый раз у нас как-то скомкано все прошло. Напомнить тебе?

Он присаживается на диван и расставляет ноги в разные стороны. Смотрит свысока.

Виктор плел свои сети давно. Гадкий и противный паук. Говорят, что их нельзя давить — плохая примета. Когда видишь в своем доме паука — это к деньгам. Кто придумал всю эту чушь? Вот он, сидит передо мной и обгладывает всем мои косточки. Тошнота сильными спазмами поселилась в желудке. Я уже чувствую горечь и рвотные позывы. Потому что мне страшно.

— Молчишь… — отворачивается, морщит нос. — Я заплатил деньги, а увидел только твой невнятный танец. С Ольшанским же не так было. Ты ему позволяла больше.

Машу головой из стороны в стороны так быстро, что перед глазами начинает все кружиться. Господи, пусть она оторвется, и я умру. Сдохну на этом ковре.

— Ты меня обидела, Нинель… А так нельзя, — цыкает.

Виктор встает с дивана и отходит к столу. Забирает какую-то тряпку и кидает ее в меня. Прямо в лицо. Ткань царапает кожу. Пахнет дешевыми духами и сигаретами. Платье обычной шлюхи.

— Нет, — откидываю его в сторону. Тревога в теле нарастает штормом. Волны бьются о берег, впиваются в землю, забирая клочки этой жалкой земли себе.

— Что? — резко оборачивается на мой выпад. Я еще не поняла, с кем я нахожусь в одной комнате. Отказываюсь верить и цепляюсь ногтями в камни глубокой темницы. Я просто пытаюсь выбраться.

— Олег тебя уничтожит. Ольшанский он… — дыхание подводит, и воздух встает шаром в горле. Давлюсь им.

— Ольшанский ничего мне не сделает. Это мое здание, а значит, и клуб тоже мой, — тигриный оскал вонзается в мою веру, — и все, кто в нем находится, тоже мои.

— Я больше не работаю здесь.

Гулкий смех размазывает меня по полу еще тоньше.

— Парни, вы же видите эту стриптизершу здесь? Валяется на полу, артачится… Или у меня какие-то галлюцинации, а? Нинель? — смакует мою имя, причмокивает.

Руками обхватываю горло. Из него рвется хрип, рвота и крик.

— Выполнила бы ты все сразу, мы бы сейчас с тобой не разговаривали, — делает паузу. Пожирает меня как плоть газели, которую он только что загрыз. — А нет, разговаривали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Глаза жгут от подступающих слез. Они как колючий лед для теплой и нежной кожи. Тает и сжигает морозом.

В комнате снова лошадиный ржач.

— Парни, помогите ей.

Чьи-то руки поднимаю меня с пола. Нет никакой нежности в этом. Я такая же тряпка, которую в меня кинули. Сейчас еще и пол мной вытрут. Жестокость касается тонкими прутиками и хлещет, хлещет до кровавых и глубоких ран.

— В душ, переодевайся и выходи сюда. Танцуй, снимай с себя все, и трусики свои тоже. Какие на тебе сейчас, а?

Ныряет он холодной и липкой рукой под юбку. Касается промежности. Медленно ведет вдоль.

Я уставилась в его лицо и не в силах отвести взгляда. Это мое падение.

У паука мерзкие черты лица и гнусная улыбка. От нее блевать хочется сильнее в разы. И если он потянет ко мне свои тонкие обветренные губы, я сделаю это прямо ему в рот. Знаю, получу за это так, что кожа будет гореть и печь. Но по-другому не смогу.

— Будешь танцевать мне. А потом… — замолкает. Вытягивает силу из пор и дышит ей. Тянет ниточками, что больше похожи на тонкий туман. — Может, и развлечемся. Ты же отказалась тогда от тройничка, да? Ни-нель? Хотя не так, — чуть отходит от меня.