Страница 70 из 80
Уж не знаю, так ли надо было использовать ту силу, что мне доверили свыше… был ли этот путь — пусть и во благо, — тем, для чего она была дана? Я не знала.
Каждый раз, когда я чувствовала, как чужая воля изгибается и ломается под моей, внутри меня шевелилось нечто холодное, почти отвращение. Но ничего иного изобрести мне не хватило ни сил, ни связей, ни времени. Это был единственный рычаг, который у меня был, чтобы сдвинуть с мертвой точки хоть что-то в этом болоте.
И волна пошла. Наш канал гудел, как раскаленный улей, от количества просмотров, лайков и яростных, порой нецензурных, но таких искренних комментариев.
Мы не просто показывали проблемы — мы добивались их решения, в буквальном смысле заставляя винтики государственной машины шевелиться. И люди это видели. Они верили нам, как последней инстанции, как голосу правды в оглушительной тишине обмана. Их благодарность чувствовалась физически, это было мощное, поддерживающее меня течение.
Несколько раз на нас пытались давить, выкатывая официальные требования удалить «порочащие» ролики. В ход шли угрозы судами, проверки, намеки на «серьезных людей». Но против наших досье — выверенных, подкрепленных документами, свидетельскими показаниями, собранными студентами, и, что главное, неопровержимой правдой, вырванной у самих виновников, — их жалкие отмазки выглядели как детский лепет. Наши доказательства были на порядок тяжелее, наши факты — непробиваемы.
Наша правда была тяжелее их лжи, она давила их своей массой.
Мы побеждали.
С каждым днем, с каждым новым роликом, с каждой отставкой проворовавшегося чиновника. Но с каждой такой маленькой победой во мне росла тревога, подкрадываясь, как хищник в ночи.
Я играла с огнем, используя свою силу как универсальный ключ. И где-то в глубине души, в самом дальнем уголке сознания, зрело навязчивое предчувствие, что рано или поздно этот ключ сломается в замке, или того хуже — отопрет дверь, за которой окажется нечто, с чем я уже не справлюсь.
Зловещая тень этого предчувствия ложилась на меня, заставляя вздрагивать от каждого телефонного звонка и оглядываться в подъезде. Игра становилась всё опаснее, и я чувствовала, что ставки растут.
Однажды это произошло.
Мы копнули слишком глубоко. Наша студенческая армия под началом Юли разворошила осиное гнездо, вскрыв схему такого масштаба, что она тянулась нитями прямиком к очень высокому чиновнику, чье имя мелькало в федеральных новостях чаще, чем лица популярных актеров.
Это было дело о хищении средств, предназначенных для строительства целого нового района, с подставными фирмами, откатами и подкупом на всех уровнях. Мы были осторожны, до одури выверяли каждый факт, перепроверяли каждую цифру, каждую подпись.
Но масштаб коррупции был таким чудовищным, что волей-неволей пришлось вскрывать и его личную, прямую заинтересованность. Каждый новый вскрытый документ заставлял нас затаить дыхание, понимая, с какой махиной мы связались.
Юля, бледная от недосыпа, шептала: «Ань, мы точно готовы к этому?». Моя собственная уверенность начинала давать трещины.
В итоге, в один прекрасный день, когда я выходила из подъезда, на ходу пытаясь застегнуть воротник пальто (весна выдалась обманчиво теплой), у тротуара плавно, почти бесшумно остановилась длинная черная машина с наглухо тонированными стеклами.
Моментально замерли птицы на проводах, стих шум города, или это только мне так показалось? Из машины вышли двое — не вчерашние громилы с битами, а люди в строгих, безупречно сшитых костюмах, с бесстрастными, профессиональными лицами, словно вырезанными из камня. В их движениях не было агрессии или угрозы. От них веяло нечто куда более пугающим — холодной, абсолютной неизбежностью. Они не кричали, не хватали, были вежливы. Но от их многообещающих взглядов стыла кровь.
— Анна Владимировна Котова? — Голос одного был низким, спокойным, не оставляющим места для сомнений. — Вас просят пройти с нами.
Мое внутреннее чутье, та самая сила, что служила мне компасом, на удивление, не сигнализировала об опасности. Ни единой вибрации тревоги. Напротив, от всей ситуации веяло каким-то… предначертанным спокойствием, словно я просто следовала по заранее расписанному сценарию. Это дезориентировало. Ведь я живая! И мне было страшно!
Эта поездка для меня была безопасна. Но это знание не успокаивало. Полное отсутствие деталей — куда, зачем, к кому — будоражило нервы куда сильнее, чем прямая, понятная угроза. Это была игра вслепую, где я была пешкой, не знающей правил, но уже стоящей на доске. Сердце колотилось где-то в горле, но внешне я сохраняла непроницаемость.
Меня усадили на заднее сиденье. Салон был тихим, как саркофаг, поглощающий все звуки внешнего мира. Запах дорогой кожи и легкий, неуловимый аромат, ассоциирующийся с чем-то официальным и стерильным, наполнял воздух. Машина тронулась, и мы понеслись по улицам Москвы, плавно и неотвратимо, словно ладья по темной воде. Я смотрела в затемненное стекло, пытаясь угадать маршрут по мелькающим зданиям, но вскоре поняла — мы движемся в самое сердце города, туда, куда обычные смертные попадают лишь на экскурсиях. Каждое знакомое здание, мимо которого мы проносились, казалось мне одновременно родным и чужим, будто я смотрела на свой город из совершенно другого измерения.
И тогда я увидела их — знаменитые стены из темно-красного кирпича, зубчатые башни, уходящие в низкое московское небо, словно клинки древних исполинов. Машина, не снижая скорости, без промедления проехала через Боровицкие ворота, мимо замерших в стойке часовых, чьи лица были так же бесстрастны, как и лица моих провожатых.
Мы вынырнули на брусчатку Соборной площади, и Кремль раскрылся передо мной во всей своей монументальной, давящей на психику красоте. Золотые купола соборов сияли под тусклым солнцем, а воздух здесь, казалось, был тяжелее, пропитанный историей и властью.
Сердце екнуло и замерло. Кремль. Снова.
Машина остановилась у какого-то неприметного подъезда в глубине дворика, спрятанного от любопытных глаз. Меня провели внутрь. Роскошь здесь была не показной, кричащей, а стертой временем и властью — глубокой, фундаментальной.
Высокие сводчатые потолки, отполированное до блеска темное дерево, толстые ковры, поглощающие звуки шагов, каждый шорох. Воздух был прохладным, тяжелым, и пахло стариной, воском, дорогими сигарами и какой-то неуловимой тайной, которую хранили эти стены.
Вдоль стен висели старинные картины, портреты, карты. Каждый элемент интерьера источал сдержанное достоинство.
Мы шли по бесконечным коридорам, и мне казалось, я чувствую тяжесть веков, давящую на плечи, на каждый вдох. Здесь принимались решения, менявшие ход истории, судьбы миллионов.
И сейчас меня вели в самое логово этой силы, в ее пульсирующий центр.
Наконец, мы остановились перед высокой двустворчатой дверью из темного дуба, украшенной искусной резьбой. Один из моих провожатых бесшумно открыл ее и пропустил меня внутрь, жестом указывая вперед.
Кабинет был огромным, но не пустым. В его центре стоял гигантский стол из красного дерева, за которым могло бы разместиться два десятка человек. Стены до самого потолка были уставлены книжными шкафами со старинными фолиантами в кожаных переплетах.
В углу, у большого камина, в котором потрескивали настоящие дрова, распространяя слабый запах дыма и уютного тепла, стоял, спиной ко мне, невысокий, но плотно сбитый мужчина с седыми висками. Он смотрел на огонь, заложив руки за спину, и казался частью этого вечного интерьера.