Варварины сказки

- Твои уши правда как зонтики! Но... милые. - И в сердце её родилось что-то тёплое - терпение к самой себе, к своим хвостам, что виляли от волнения. - Ты меня достал своим терпением, Заяц! - сказала она, вставая. - Ты как та лошадь, что стоит на голове и не падает. - И убежала, но с улыбкой. Теперь её бег был не суетливым, а размеренным, как ход монаха по кленовому саду.

Лиса мчалась дальше, и лес вокруг неё начал меняться: деревья шептали не хайку, а загадки - «Что в руках, но не держишь? Вера!» Вдруг на обрыве, где река тихо напевала на перекатах гимны миру, она увидела птицу - маленькую синичку с крыльями, как иконы, и глазами, полными света.

- Кто ты, пернатая? - спросила Лиса, облизываясь. Синица несла зерно - золотое, как манна небесная.

- Я - Вера, - пропищала Синица. - Верю в Господа, в друзей, в то, что даже хитрая кицуне может найти путь. А ты?

Лиса фыркнула: «Веру? В меня? Ха! Сейчас обману!» Она сделала вид, что тонет в реке (на самом деле встала по колено в воду) и закричала:

- Вера, спаси! Я утону, если не дашь зерно! Оно волшебное, правда? Без него - пропаду!

Синица не полетела прочь. Она села на нос Лисы и запела:

- Верю я, что ты не утонешь. Вспомни Ноев ковчег - вера плывёт сквозь потоп. Возьми зерно - не для обмана, а для силы. Верь: Бог видит твои хвосты и любит их такими.

Лиса схватила зерно - оно хрустнуло, и внутри неё вспыхнул свет. Четвёртый хвост засиял, как звезда Вифлеема, тёплой, нестерпимой. «Почему она верит? - думала Лиса, жуя. - В меня, лгунью? Не боится, что я съем её? И вдруг... я верю. Что могу измениться. Шаги мои стали легче, как полёт». Она вышла из воды, обняла Синицу (осторожно, лапами) и прошептала:

- Твоя вера - как мост через реку. Я перешла. Абсурд: лиса обнимает птицу! Но в сердце - мир, как после причастия. - Лети, Вера, - сказала Лиса. - А я... пойду дальше. Может, и я научусь летать. - И побежала, а крылья в душе её трепетали.

Теперь лес стал поэтичным: листья падали под музыку сямисэна, а ветер пел:

Смирение - цветок,

Что гнётся, но не ломается.

Лиса, с четырьмя блестящими хвостами, вышла на лужайку, где стоял еж - маленький, в рясе паломника, с иголками, как кресты.

- Кто ты, колючий? - спросила Лиса, уже не так уверенно.

- Я - Смиренномудрие, - ответил Еж тихо. - Смиряюсь перед Господом и миром. А ты, кицуне, горда своими хвостами?

Лиса кивнула:

- Горда! И обману тебя! Она начала хвастаться: - Смотри, мои хвосты - девять чудес! А твои иголки - ерунда. Дай свой рюкзак с грибами, или я скажу, что ты - не еж, а... подушка с колючками!

Еж не обиделся. Он поклонился:

- Хвастайся, Лиса. Мои иголки - дар для защиты слабых. Возьми гриб - смиренно, как манна. Вспомни Христа: «Смиритесь, и возвыситесь». - Твои хвосты прекрасны, но сердце - важнее.

Лиса взяла гриб - сочный, земляной вкус! - и пятый хвост её озарился перламутром, скромным, как лунный свет. «Почему он смиряется? - думала она, глотая. - Не спорит, не хвастается в ответ. И я... вдруг почувствовала себя маленькой. Не гордой, а уязвимой. Шаги мои стали тише, как шёпот молитвы». Она села, свернулась калачиком и прошептала:

- Ты прав, Еж. Мои хвосты - не трофей, а... бремя. Научи смирению?

Еж улыбнулся:

- Смирение - не слабость, а сила. Как слон в посудной лавке: ломает, но учится осторожности.

Они посидели молча, и Лиса впервые почувствовала покой - без обмана.

- Спасибо, Смиренномудрие, - сказала она, вставая. - Ты - как тихий дождь в саду храма. - И пошла дальше, с сердцем, полным скромности.

Наконец, тропинка привела к храму - маленькому, из бамбука и брёвен, где колокола тихонько звенели, а иконы таинственно мерцали в свете лампад. Там сидела последняя фигура - мальчик в крестьянской тунике, с глазами, полными тепла, и корзиной хлебов.

- Кто ты, малыш? - спросила Лиса, уже дрожа. Шесть хвостов блестели, но она боялась.

- Я - Любовь, - ответил Мальчик. - Люблю всех: хитрых, добрых, даже лис с обманом в сердце. А ты?

Лиса попыталась:

- Обману и тебя!» - Но слова застряли. Она села и заплакала: - Я... хотела твой хлеб. Но... не могу. Твои друзья - Радость, Милосердие, все они... изменили меня.

Любовь обнял её:

- Любовь не обманывает. Возьми хлеб - делись. Вспомни заповедь: «Возлюби ближнего». - Ты уже честна - в сердце.

Седьмой хвост засиял алым, восьмой - фиолетовым, девятый - белым, как снег. Лиса почувствовала: «Я... честная. Шаги мои - теперь не бег, а танец. Сердце полно - радостью, милостью, всем». Она обняла Мальчика, и храм наполнился смехом: лиса танцует в обнимку с добродетелями!

Так Лиса стала честной. Она вернулась в нору, но теперь делилась едой, смеялась с друзьями и молилась под сакурой. И лес шептал:

Кицуне - танцует

Тень хитрости тонет в блеске росы.

Вечна весна.

САГА О МАЛЕНЬКОМ РЫБАКЕ ИВАНКО И КАМЕННОМ ВЕЛИКАНЕ

В далёкой северной стране, где фиорды серебрятся под луной, как чешуя огромной рыбы, а ветер поёт саги о героях и великанах, жил-был маленький рыбак по имени Иванко. Ему было всего семь лет, но он уже умел чинить сети, что рвались о скалы, и петь старые песни, которые бабушка шептала у очага. Иванко был таким малым, что его сапожки - старые, сшитые из тюленьей шкуры - казались ему лодкой, а удочка - целым кораблём. Дети в деревне дразнили его: «Крошка-рыбак, сети плетёшь для пескарей!» Но Иванко не обижался. Он верил словам бабушки: «Маленький - не слабый, милый. В тебе искра Божья, ярче любого костра. Она растопит лёд и сдвинет горы». Эта вера теплилась в его груди, как уголь в золе, и когда он смотрел на море, сердце сжималось от тоски - по папе, ушедшему в бурю, и по тому миру, где малые становятся великими, как в сагах.

Иванко жил в маленькой хижине на краю утёса, с мамой и бабушкой. Папа ушёл в море три зимы назад - буря унесла его лодку, - и с тех пор мальчик каждое утро выходил на рыбалку. «Я поймаю самую большую рыбу, - мечтал он, - и мы зажжём свечи в церкви за упокой папиной души». По утрам он бежал к фиорду, где вода была синей, как глаза тролля из сказок, и бросал сеть. Рыба ловилась мелкой - одни селедочки, - но Иванко радовался каждой. «Спасибо, Боже, за этот улов, - молился он, крестясь. - Он - как манна небесная». В эти моменты его пальчики, обветренные и маленькие, дрожали от холода, но внутри разливалось тепло - тихое, упрямое, как северный рассвет.

Однажды, в день, когда солнце едва выглянуло из-за туч, как робкий гость на пир, Иванко вышел на утёс пораньше. Небо было серым, как волчья шкура, а волны шептали: «Берегись, берегись...» Мальчик забросил удочку - и вдруг! Крючок дёрнулся так, что удочка вырвалась из рук. «Ой-ой! - закричал Иванко. - Что там?» Он перегнулся через край утёса и увидел: в воде не рыба - огромный камень, весь в мхе, как борода великана. Но камень шевелился! «Это... это великан! - ахнул мальчик. - Каменный Великан из бабушкиных сказок!» Сердце его заколотилось - тук-тук, как барабан в груди, смесь страха, любопытства и восторга, от которой ладошки вспотели, а ноги приросли к земле.

Великан вынырнул из воды залива медленно, как из древнего сна. Он был огромен - голова его упиралась в небо, плечи - шире фиорда, а тело - из серого камня, поросшего лишайником. Глаза - два озера, мутные от вековой грусти. «Кто меня потревожил? - прогремел он голосом, как обвал в горах. - Маленький человечек? Ха! Ты - песчинка, а я - гора!» Великан схватил утёс одной рукой, и камни посыпались в воду, как слёзы. Деревня задрожала: хижины затрещали, коровы заблеяли, а мама Иванко закричала: «Беги, сынок!» В этот миг в груди мальчика что-то сжалось - боль за маму, за дом, но и искра упрямства вспыхнула ярче: «Нет, - подумал он, - бежать - значит сдаться. А я... я сын моря».