Страница 65 из 75
– Король в Хэмптон Корт на охоте, – сказал он после краткого молчания. – Я лично отправлюсь туда сегодня вечером.
Грубые пальцы Генриха держали смертоносные бумаги столь осторожно и брезгливо, как будто он мог обжечься. Вот уже три дня он перечитывал их, но смысл был ему не совсем ясен.
– Это невозможно, – повторял он. – Невозможно… Кэти?.. Моя Кэти…
– Она была недостойна вас, сир, – сдержанно прошептал Кранмер. – И она даже не пожелала встать на путь исправления после свадьбы.
Но Генрих не слушал его. Опять и опять перед его глазами вставала та же самая картина: Том и Кэти, Кэти и Том, слитые воедино в страстном объятии. Оба так молоды и так прекрасны. Как он, Генрих, мог быть настолько безумен, чтобы поверить нежностям восемнадцатилетнего ребенка? Неужели он был слеп? Как они должны были смеяться над ним! Они сделали из него шута!
Паж поднял портьеру на двери и поклонился.
– Ваше величество, королева желает поговорить с королем. Генрих вскочил. Его красное лицо сделалось лиловым.
– Пусть она останется снаружи! – крикнул он захлебывающимся голосом и растерянно посмотрел на Кранмера.
– Если я хочу добиться ясности, Кранмер, то я не могу принять ее сейчас. Я… я слишком люблю ее. Вы, конечно, понимаете?
Архиепископ Кентерберийский кивнул. Усталым движением руки король дал ему понять, что хочет побыть один.
Князь церкви молча направился к выходу. Ему показалось, что он увидел в глазах короля слезы. Неужели король так страдает? Кранмер поймал себя на опасном искушении вернуться, взять смертоносные бумаги и бросить их в огонь. Но то был лишь краткий миг сомнений. Пожав плечами, архиепископ удалился. Чувствительность и политика не ладят друг с другом.
Закрыв за собой дверь, архиепископ не мог услышать, как король, положив голову на скрещенные руки, зарыдал.
Много раз озадаченная королева подходила к двери Генриха, чтобы поговорить с королем. Том в записке сообщил ей, что одно письмо исчезло. Постоянно преследовавшая их опасность приобрела отчетливые черты. Но скрещенные пики стражников не позволяли ей пройти к королю. Нет, король не может принять королеву. Приказ…
Когда королева поняла бесполезность усилий, она вернулась в свои покои и, не раздеваясь, устало повалилась на постель. Так прошла ночь.
Когда наступил день, она собралась с силами, чтобы в последний раз попытаться переговорить с Генрихом. Но подойдя к дверям, обнаружила, что там выставлена стража. Она стала пленницей.
К полудню она узнала, что Томас Кульпепер обвинен в оскорблении его величества, в измене королю и увезен на допрос в Тауэр.
Солнце клонилось к закату, и по Темзе беззвучно скользила барка. Плотно закутавшись в покрывало, Катарина сидела между двумя своими дамами в задней части корабля и смотрела на проплывающий берег. Она ни на что больше не надеялась, знала, что все скоро кончится и с судьбой не поспоришь. Показался мрачный силуэт Тауэра и отбросил темную тень на реку. Барка скользнула в эту тень и подплыла к Воротам Измены.
Когда Катарина ступила на сушу и заметила, что к ней приближается комендант крепости, она нашла в себе силы и мужество улыбнуться ему.
– Передайте королю, – промолвила она, – что я невиновна, но принимаю любую участь, которую он мне уготовит.
Кингстон поклонился.
– Я передам ваши слова королю, мадам.
Медленно восходила процессия узников на башню, где одна камера предназначалась королеве. Здесь шесть лет назад ожидала своего последнего часа Анна Болейн. Екатерина содрогнулась, перешагнув порог камеры.
Томас раскаялся в своем преступлении и признал, что любил королеву.
– Король отнял у меня то, что я любил больше всего на свете, – сказал он. – Она любит меня, как я люблю ее, но между нами не было ничего дурного. До ее замужества я полагал, что она станет моей женой. Когда она была потеряна для меня, я хотел умереть…
Больше от него ничего не добились. Юноша шел на смерть с высоко поднятой головой. Он был обезглавлен, его четвертованное тело было выставлено у городских ворот, а голову показывали на Лондонском мосту.
Когда Екатерина в тюрьме услышала выстрел пушки, который возвещал, что пала голова Томаса Кульпепера, она на мгновение закрыла глаза, преклонила колено и спрятала лицо в ладонях. Она не плакала, не испытывала страха. Знала, что пришел ее черед.
Генрих, который находился в нескольких милях от Лондона, почти обезумел от горя и не мог решиться отдать приказ о ее казни. Несчастный метался между гневом и отчаянием. Иногда ему хотелось подвергнуть изменницу самым изощренным пыткам, но затем перед его глазами возникали светлые волосы жены, ее грациозная красота, и сострадание охватывало его сердце. Воспоминания переполняли его. Но Кранмер и Сеймур были бдительны: судьи получили указание ускорить процесс и поняли, какое решение от них ожидалось. Их приговор гласил: Екатерина Говард должна быть обезглавлена.
Генрих не имел права обжаловать приговор, но он мог откладывать приведение приговора в исполнение. Он приказал подождать. Ждал и сам, не отдавая себе отчета, чего именно. Быть может, знамения с небес, которое прояснило бы ему сложившуюся путаницу. В таком расположении духа он услышал от Кранмера последние слова Екатерины на суде:
– Когда король впервые говорил со мной, я должна была признаться ему, что люблю другого. Том требовал этого. Я виновна в его смерти и искуплю эту вину своей жизнью. Справедливо, что мне приходится раскаиваться, но я каюсь не в том, что изменила Генриху, а в том, что бросила Тома на произвол судьбы.
Король взревел от гнева. Одним движением он сбросил со стола все, что на нем стояло.
– Сука!.. Убейте ее!.. Она должна умереть немедленно, я требую этого…
13 февраля 1542 года серое утро вставало над Тауэром. Было холодно, в небе пролетали стаи каркающих ворон.
Екатерина была готова. В ожидании она стояла в своей камере у окна и смотрела на черный эшафот внизу во дворе.
С тех пор, как ее участь была решена, она изумляла окружение своим хладнокровием. Вечером она попросила Кингстона позволить принести в камеру плаху и добрую четверть часа примеряла, как следует положить голову на грубое дерево и куда убрать волосы.
Внизу, во дворе, туман постепенно рассеивался. Кордон солдат группировался у эшафота. Ни один мускул ее лица не дрогнул, когда она увидела одетого во все красное великана с мощными мускулами. На плече он нес тяжелый топор с блестящим лезвием. Это был палач.
В это мгновение дверь камеры растворилась, появился комендант Тауэра, снял шляпу и поклонился.
– Уже пора, мадам, – сказал он глухо.
Она подобрала полы черного платья, которое одела в знак траура по своему возлюбленному, и подошла к придворным дамам, которые, всхлипывая, стояли на коленях. Прощаясь, она возложила каждой руку на склоненную голову и лишь затем вышла.
Когда она перешагнула порог башни, барабаны выбили дробь. Молодая женщина холодно посмотрела на эшафот и человека в красном, затем, высоко подняв голову, с улыбкой на устах, пошла навстречу смерти, как и подобает королеве.
Генрих, который заперся в комнате в одной из своих загородных резиденций, мучился приступами боли и исходил слезами. Молча и испуганно ожидали его придворные в приемной. Лишь три человека – Сеймуры и Кранмер – осмелились украдкой обменяться улыбками.
Они еще не знали, что и им однажды придется положить свои честолюбивые головы на ту же самую плаху, на которую они отправили девятнадцатилетнюю королеву.