Страница 30 из 90
Совершенно не сознавая, сколь важен его ответ, Роджер, нахмурившись, задумался. Ему частенько не удавалось найти подходящих слов для мысли, которая складывалась в голове совершенно отчетливо.
– Правильно? Что правильно? В этом деле не надо разрешения церкви или закона, это дело сугубо личное. Все люди разные. Послушай, я не спрашивал, кого предпочтет Анна. Сам выбрал ей Раннулфа, не знакомого ей ранее, и тот приехал прямо на свадьбу. Для Анны правильно было так. Если бы ей пришлось выбирать самой, или она догадалась бы, что мне хочется знать, кого она предпочитает, она была бы в ужасе. Если Раннулф не окажется зверем, Анна будет счастлива с ним, как с любым другим… Здесь она вся в свою мать, как две горошины из одного стручка. А Кэтрин – другая.
– Совсем другая?
– Не знаю, не могу сказать, но думаю, что другая. Если Кэтрин сама не захочет, ничем ее не заставишь. Нет, милая моя, она – не твои громы и молнии, это я пошутил, когда сказал, что она, как ты. В тебе горит свет, указующий путь. Бывает, правда, – он улыбнулся, – свой путь ты устилаешь терниями и каменьями, через которые приходится продираться, но ты с него не свернешь. Кэтрин, которую я очень люблю, как и Вальтер, может легко обесчестить себя.
– Роджер, ей нет еще и тринадцати! Как ты можешь говорить такое о своей сестре?!
– А ты знаешь, что мне уже приходилось драть се в кровь за баловство с мальчишками из прислуги?
– Это же детские шалости, не они определяют выбор жизненного пути.
– А ты сама так баловалась?
Элизабет задумалась.
– Нет, но…
– Вот видишь!
– Но только потому, что мне не нравилось, как от них пахнет, я вовсе не раздумывала, хорошо это или плохо.
– Вот, но в тебе было, что тебя останавливало. В ней нет. Над проповедью капеллана она смеется, к материнским наставлениям глуха, на мою порку плюет. Они послушна одному своему чувству и последнее время повинуется мне только потому, что любит меня. Что с ней станет, если она не будет любить мужа?.. Мой Бог, собаки лают, а я в чем мать родила! Подумай, Элизабет, и обрати внимание на Кэтрин. Моя мать – добрая женщина, но порой…
Ему не надо было договаривать, Элизабет соскочила с его коленей и стала быстро собирать одежду мужа. Охота на кабана – тяжелая работа, тут не просто пустишь стрелу – и всё, да и плащ из домотканого сукна не наденешь; именно так погиб его отец, убитый собственным другом, принявшим серо-бурый плащ за спину оленя. Простую одежду Роджер надевал под кольчугу – шерстяную рубаху, тунику, панталоны, а плащ выбирал самой яркой зеленой окраски. Громыхая снаряжением, в сопровождении Элизабет он направился к выходу. Он уже был в дверях, когда Элизабет задержала его за руку.
– Роджер…
– Да?
– Будь осмотрителен.
Он с удивлением обернулся. Охота на кабана опасна, это так, но просьбы Элизабет быть осторожным он никак не ожидал. Ответом его был долгий и нежный поцелуи, а когда отстранился, нежность в его глазах сменило веселье.
– Я всегда осмотрителен. Разве ты не знаешь мою новую роль в жизни. Я теперь степенный и рассудительный советник. Кроме того, я уже женат, а это, как мне сказали, лишает мужчин задора и огня. Элизабет, не будь излишне хлопотливой, или я попрошу тебя не соваться дальше твоих булавок, вместо… Ах, черт побери, совсем забыл про материну болтовню. Я предупредил ее, но… Пора мне, Элиза. Держи ухо востро.
Он легко пробежал через зал, хотя был в тяжелых доспехах. Элизабет затворила дверь и вздохнула. Может быть, все не так уж и плохо. Есть в этом и свое хорошее. Она стояла, прислонившись к двери, рисуя себе, как Роджер хохочет, по-мальчишески задрав голову, как блестят его золотистые волосы в свете свечей, как он задумчиво устремляет вдаль взгляд своих голубых глаз, вспомнила его слова, что бывают вещи сугубо личные. Сквозь закрытые окна со двора донесся шум, который встряхнул Элизабет. Она кликнула служанок, потянулись будничные заботы.
Херефорд, здороваясь и раскланиваясь, шел мимо спорящих и жестикулирующих гостей к своему главному егерю, который разговаривал со своими подручными и давал указания псарям, успокаивая по пути прыгающих на него гончих собак. Некоторые псы хорошо его помнили и кидались к нему с выражением пылкой любви. Он потратил несколько минут на то, чтобы потрепать собачьи холки, окликал их по кличкам, задирал им губы посмотреть на клыки и десны, щупал лапы, замечая припухшие подушечки и разбитые когти. Даже свирепые волкодавы рвались со своих поводков на его знакомый запах, связанный с щедро брошенными необглоданными костями, и он ласково трепал их слюнявые пасти.
Отерев перчатки о плащ, Херефорд хлопнул егеря по плечу:
– Ну, Герберт, что у нас сегодня?
– Хорошая охота, если не увязнем в грязи и не утонем в снегу. Выследили трех больших кабанов и за неделю понемногу согнали их поближе. Сегодня утром они паслись в полумиле друг от друга. Бог даст, не передерутся между собой, время спариваться еще не пришло, и свиней пока поблизости не видели.
– Так что, поехали?
– Трубите в рог, милорд.
Один сигнал еще ничего не значил, организовать на охоту такую большую компанию было делом не из легких, многим больше нравилось обсуждать вчерашние забавы, чем отправляться на новую. Наконец, тронулись, и Херефорд оказался в паре со своим шурином.
– Надеюсь, Раннулф, тебя тут все устраивает? – сказал он серьезно, пряча за вежливым вопросом свое желание узнать, как себя чувствует сестра и в чем причина удививших его смущенных взглядов, которые бросал на него Раннулф, когда он догонял его в пути.
Молодой человек нервно прокашлялся. Хотя он был даже старше Херефорда на несколько лет, у него и близко не было такого твердого положения и уверенности, какие по необходимости приобрел Херефорд, став хозяином своей жизни и главой семьи. Граф Линкольн не поощрял в своих сыновьях самостоятельности и своей безопасности добивался подавлением. Слишком много мягкосердечных отцов нашли в собственных сыновьях своих палачей, и Линкольн не давал естественным родительским чувствам к сыновьям заслонить таящуюся в них угрозу. Поэтому Раннулф, получив хорошее образование, не выезжал в общество и редко покидал свое имение. Когда же он сопровождал своего отца в поездках, тот не спускал с него глаз, чтобы сын поменьше общался с незнакомыми и не набрался вредных мыслей. Херефорду потребовались вся его изобретательность и хорошее приданое невесте, чтобы убедить Линкольна выделить молодым во владение замок.
– Развлечение, милорд, у вас было великолепное.
Херефорд хлопнул себя по ляжке и так расхохотался, что оба коня шарахнулись под всадниками, а сопровождавшие их собаки дружно залаяли.
– Чудо ответ! И с каким тактом! Но спасибо за развлечение надо сказать моей матери. Я ведь почти никакого отношения к сотворению Анны не имею. – Это заставило Раннулфа покраснеть. Он имел в виду совсем другое и подозревал, что Херефорд прекрасно это понимает. – И зови меня просто Херефорд или Роджер, как тебе удобнее. Мы теперь братья-свояки. Надеюсь, мы станем настоящими братьями, – добавил он серьезно.
– Я тоже надеюсь.
– Когда ты планируешь обосноваться в Корби?
– Трудно сказать. Отец не говорил об этом… А я не решусь торопить его.
Херефорд с трудом сохранил равнодушное выражение. «Если Линкольн надеется так просто уклониться от выполнения этого условия договора, то он сильно ошибается», – думал он, но вслух сказал иное:
– Это будет большим огорчением для сестры, если ты сразу не отвезешь ее в собственный дом. Ей очень хотелось стать хозяйкой в замке.
– Я… Я знаю. Она мне говорила об этом, но отец сказал, что раз она так молода, то будет лучше какое-то время пожить в Линкольне, пока она не привыкнет вести хозяйство.
– Анна хорошо обучена и прекрасно справится с домом, – твердо возразил Херефорд. – Ее молодость тут ни при чем. Во всем королевстве нет лучше хозяйки, чем леди Сторм, а она была на год моложе Анны, когда взяла в руки управление Гонтским замком.