Страница 26 из 90
– Зачем плакать. Лицо распухнет, и твой бедняга муж подумает, что ты его не хочешь. Старайся не огорчать его. Твой дом теперь в замке Раннулфа, помни это, – сказал он твердо и добавил, смягчившись: – Но тебе и твоему мужу всегда будут рады в Херефорде. И я с удовольствием приеду к вам в гости… если Раннулф захочет меня пригласить. Ступай одевайся, хорошая моя, ты продрогла.
Она прильнула к нему всхлипывая.
– Будет, Анна. Мне тоже надо одеваться. Спрячь кольцо хорошенько и никому ни слова про него и про то, что оно означает, ни одной живой душе. Его могут использовать, чтобы заманить меня в западню, это будет стоить мне жизни. Не проговорись. Иди.
К леди Херефорд дочь вернулась в слезах, и та ухаживала за ней с подчеркнутой заботливостью и вниманием. Утешая дочь, она одобрительно наблюдала за будущей невесткой, которая сохраняла спокойствие в переполненной возбужденными женщинами комнате. Элизабет, слегка побледневшая, что, однако, совсем ее не портило, была почти полностью готова. Оставалось еще верхнее блюо. Украшенное жестким золотым шитьем верхнее платье с широченными рукавами могло помяться, и она решила надеть его в самый последний момент. Элизабет сочувственно и внимательно следила за Анной, вплетая в свои толстые черные косы золотые шнуры. Тунику она выбрала из мягкой шерсти кораллового цвета, узкие рукава и высокий воротник сплошь покрывала вышивка золотой нитью. А блюо привел всех в восхищение: это был тяжелый золотистый бархат, густо обшитый узором из дубовых листьев и желудей. Великолепный свадебный убор, который действительно был богатым, удивил всех желтой гаммой – это цвет траура, а весь наряд Элизабет был именно в этих печальных тонах.
Но все шло ей необыкновенно. Туника придавала коже лица теплый оттенок, а золото хорошо сочеталось с блеском ее глаз и толстыми черными косами до колен. На Элизабет только что надели весь наряд, в чем ей помогала Ли, поддерживая своими теплыми руками ледяные руки невесты, когда попросил разрешения войти запыхавшийся паж. Он доставил маленький мешочек мягкой кожи и сложенный лист пергамента лично для леди Элизабет. Она медленно приблизилась, взяла записку, потом мешочек, открыв который, обнаружила золотое ожерелье с рубинами. Все женщины в комнате разом ахнули.
Сдерживая волнение, Элизабет пробежала прилагавшуюся записку, потом прочла ее второй раз: «Элизабет, это не свадебное подношение, а личный подарок. Рубины мои собственные, приобретенные во Франции ценой своей крови и страданий, и я совершенно волен распоряжаться ими. Прошу надеть их в знак любви ко мне; если не любишь, делай с ними что хочешь. Херефорд».
Ах, Роджер, всегда успевает подумать наперед, не оставляя ей выбора! Теперь ничего не поделаешь, остается лишь надеть ожерелье. Какая женщина устоит перед такой роскошью! Но главное, если она его не наденет, придется объяснять каждой из присутствующих, почему она игнорирует столь дорогой подарок.
– От кого это, Элизабет? – подскочила леди Мэри; се резкий, пронзительный голос звучал особенно сварливо в предвкушении поймать своего мужа в разбазаривании семейного достояния или, еще лучше, перехватить послание от любовника Элизабет. – Позволь посмотреть записку. Кто бы мог прислать такую дорогую вещь?
Она ухватила пергамент, но Элизабет вырвала его. уронив ожерелье на пол. Что бы ни происходило между ней и Херефордом сейчас и в будущем, все останется делом только их двоих, а не этих сплетниц. Она сложила записку и сунула ее в тесный рукав туники. Лицо ее залила краска гневного возбуждения.
– Подарок от лорда Херефорда, от кого же еще!
– Такого ожерелья нет среди свадебных и семейных драгоценностей, Элизабет, – констатировала леди Херефорд. Она явно не хотела поддерживать леди Мэри Честер и вместе с тем считала необходимым выяснить происхождение подарка в интересах самого Роджера.
Элизабет распрямилась во весь свой не маленький для женщины рост и так посмотрела на мачеху, что та попятилась.
– Видимо, это из того, что его светлость привез с собой из Франции, – мягко проговорила леди Сторм, подбирая упавшее ожерелье. – Ему, наверное, захотелось сделать персональный подарок ей лично. Свадебные подношения она может носить, но не вправе распоряжаться ими, это переходит наследнику. Элизабет, можно я надену ожерелье на тебя? Оно гораздо лучше топазов, которые ты себе выбрала.
Элизабет оказалась в западне. Если она появится без ожерелья, все подумают, что подарок не от Херефорда и она не хочет, чтобы он его видел. Попыталась разозлить себя навязыванием чужой воли, но пришлось признаться в самообмане. Как же ей быть недовольной, если, надевая, можно не упрекать себя, что делаешь это, только чтобы доставить удовольствие Роджеру Херефорду. Ли продолжала непринужденно ворковать, как это она обычно делала на людях, что-то болтала о подарках лорда Сторма, показывала свои браслеты и ожерелье с обрезными изумрудами, которые, она уверяла, были подарены ей на рождение сына. Это тоже не относится к семейным сокровищам Гонтов, подчеркивала она, а принадлежит лично ей. Неловкая пауза была замята, и Элизабет смогла совладать с собой.
Наконец пришло время выходить. Ли не стала притворно вздыхать, сумев лучше выразить свои чувства: они вылились в тихую благодарственную молитву, которую она возносила, пока помогала Элизабет закутаться в теплый плащ на меху и надевала ей на голову капюшон, и поскольку никто из старших женщин сделать этого не мог, сама поцеловала подругу.
– Ты придешь к своему счастью, даже если так сейчас не думаешь, – прошептала она. – Ты хочешь сохранить свое лицо? Поверь мне, я сама хочу того же. Будь кроткой, тебе идет это.
Возможно, быть кроткой пойдет ей, думала Элизабет по пути в сельскую церковь Херефорда, пряча лицо от мокрого снега. Для Ли это нетрудно. Она из тех, кто будет гнуться, припадать к коленям мужа, плакать, пока тот не уступит. Эта кроткая душа свободна от грешной гордыни, которая защелкивает колени и спину, не позволяет кланяться, даже вымаливая себе жизнь. Опасаясь за судьбу отца, она не сгибалась перед самой королевой. У нее защемило сердце, когда она взглянула на ехавшего рядом с ней лорда Честера. Им было хорошо вместе…
Из-за скверной погоды молодожены не обменивались, как это принято, обещанием верности при входе в церковь, вся церемония проходила пред алтарем. Они стояли двумя парами. Анна тихо плакала, Раннулф держал ее за руку; Элизабет и Роджер стояли прямо, не касаясь друг друга, сосредоточенно следя за двумя епископами, которые решили разделить честь и ответственность за это бракосочетание. Несмотря на то что хорошо выспался, Херефорд выглядел утомленным, но глаза у него ярко светились, а уголки губ то приподнимались, то опускались в более подобающем случаю серьезном выражении, когда он думал о затруднении, в каком оказалась Элизабет с его подарком. О том поведала ему мать, посетовав, что он не поделился с ней своим решением. И хотя он знал, что вовсе не по велению сердца Элизабет надела рубиновое ожерелье, видеть его на ней ему было приятно.
Небольшое замешательство произошло оттого, что Херефорд выступал одновременно в роли жениха и посаженого отца сестры, но все уладилось, и оба жениха по указанию священников поцеловали своих невест. При выходе из церкви от порыва ветра тяжелая дверь с шумом захлопнулась. Херефорд, поспешивший заслонить новобрачную, восстановил порядок в процессии и рассмеялся:
– Видишь, как я говорил, церковь против нас. Или нет, это скорее Господь закрыл нас внутри, чтобы оставить наедине. Давай убежим от всех. Тебе не хочется ни пить, ни есть, ни танцевать на забаву гостям, а я не хочу идти завтра на кабанов. Пойдем спрячемся где-нибудь и мирно поссоримся.
– Ну что ты дурачишься! – она тоже рассмеялась.
Он оставался Роджером. Став ей мужем, он ничуть не поменялся. На лице хитрая улыбка, держит ее за кончики пальцев, как обычно делал, вовлекая в очередное озорство.
– Очень мило так отвечать своему повелителю и господину. Давай подбери свои юбки, сажай меня на свою лошадь. Если мы прискачем домой раньше всех, мы съедаем десерт, говорим, что обед закончен, и отправляемся в постель.