Страница 61 из 70
Душу продать можно.
Если только Дьявола заинтересует душа инопланетного разведчика. Кстати, одно только человеческое понятие религии сводит с ума уже которое поколение психологов, социологов и философов её родного мира. А также маниакальная предрасположенность к военным технологиям.
Любое открытие могут пустить на стезю смерти. Кто-то из землян пошутил, мол, самое убедительное доказательство существования инопланетного Разума — это то, что до сих пор никто не вышел на Контакт.
Знал бы, остряк, насколько в точку попал.
Люди оказались единственной разумной расой, вышедшей в космос. Поиск продолжался, но пока безрезультатно. А с этими местными братьями по разуму не знали, что делать. При их агрессивности выпустить в космос — война. Рано или поздно.
Вся надежда оставалась на разведку и социопсихологов. Вопрос о том, стоит ли напасть первыми, даже не рассматривался. Младших братьев не убивают. И снова оказаться в одиночестве не хотелось.
Гульнара, закончив трапезу, гордо прошествовала на излюбленное кресло, из которого удобно следить и за монитором компьютера, и за комнатой.
Единственным камнем на душе оставался Пересмешник.
Землянин тоже работал над диссертацией. Вот уж кого, не раздумывая, в соавторы! Острый ум, потрясающая интуиция. С его помощью собрана и систематизирована львиная доля материалов.
Было стыдно. Ужасно стыдно. В диссертации не напишешь об участии землянина — на смех подымут. И Пересмешнику ни слова — с разведки станется провести ликвидацию. Гульнара чуть не зашипела от возмущения. Разведка боится землян до жути.
Ну и черти с ними, с перестраховщиками.
Гульнара уже знала, как провести Контакт. Земляне не так ужасны, как считается. Да — маньяки, да — фанатики. Но Контакт провести можно. И… она… знаает… как… Ффрр..
Пересмешник прорабатывал диссертацию и посматривал на Гульнару. Пушистый зверёк засыпал буквально на глазах. Всё-таки хорошее снотворное продали в клинике. Пересмешник не знал, как Гульнара отреагирует на перелёт, а оставлять её здесь не хотелось. К кошечке он привязался сверх меры.
Переложив Гульнару в корзину с крышкой, он подхватил заранее сложенный рюкзак и направился к выходу. На дворе стояла весенняя ночь. Звёзды крупными алмазами усеяли небо, хотелось дышать полной грудью, и совершенно не хотелось уходить.
Из темноты вынырнула тёмная фигура в плаще. Свет качнувшегося фонаря выхватил до жути знакомое лицо. Пересмешник усмехнулся: это самое лицо он брил по утрам, оно подмигивало ему из зеркал долгих три года.
А теперь оно будет подмигивать его заместителю.
— Ну как? Рад? — спросило собственное лицо чуть хрипловатым голосом.
И подмигнуло.
— Да как сказать? — пожал плечами Пересмешник. — Привык я уже здесь. И домой охота, но и здесь друзья появились. Интернет-соединения установили?
— Угу. Сможешь связываться, не выходя из дома. Давно было пора тебя забрать, дипломатический корпус службу безопасности на уши ставит, твоего доклада ждут. Я здесь за три дня всё сверну. Обеспечу легенду: может, ещё понадобишься.
— Ничего, я теперь знаю, как всё провернуть. До встречи.
Два одинаковых лица подмигнули друг другу и рассмеялись.
Пересмешник проводил взглядом фигуру в пальто и поспешил дальше. Март выдался холодный, а до космошлюпки надо идти почти километр.
Всё-таки зря волнуется служба безопасности. Контакт он провести сумеет.
Младшие братья — земляне — не такие уж и дети.
Лидия Рыбакова. Луканькин хвост
Давно было. В детстве.
Когда в доме что-нибудь по мелочи терялось — а случалось такое нередко: дом был открытый, шумный и несколько перенаселённый! — бабушка откладывала в сторону вечное вязание, поднимала очки на лоб, и самым ласковым, просительным тоном говорила:
— Луканька, Луканюшка! Взял, повалял, пора и честь знать. Ты поиграй-поиграй, да и обратно отдай!
И мама тут поддакивала, хотя душевное согласие приключалось между главными женщинами нашей семьи нечасто:
— Луканька хвостом прикрыл. Вернёт, куда денется!
И когда вещица непременно, через несколько дней или недель, отыскивалась где-нибудь в не совсем привычном уголке квартиры — обе радостно вздыхали:
— Ну, я ж говорила!
Мы же, с братом Серёнькой, старше меня на годок, не переставали гадать: что же это за такой-этакий Луканька, и какой-такой у него хвост? Весь вечер, бывало, обсуждаем, пока не заснём.
Спрашивали, конечно, у взрослых. Но отец вечно пропадал на работе, мама отмахивалась, бабушка ограничивалась тем, что напускала таинственный вид, а дед твёрдо и начальственно сообщал, что ответственно, мол, заявляет: нет в нашей квартире ни единого Луканьки, и не было сроду. Мы есть! Соседи есть! Даже кот соседский, пакостливый рыжий Борман — и тот есть! А вот Луканек нету, и в ЖЭКе они не числятся.
Спрашивали мы и во дворе, у ребятишек — товарищей по играм, даже у продавщицы, торгующей молоком из бочки, здоровенной тёти Маши по прозвищу «бульдозер», но никто — ничего. Как языки проглотили!
Так что нам с Серёней оставалось только самим искать и надеяться.
Что только мы не делали. Бусы по полу рассыпали. Карандаши под столом раскладывали. Исчезало! Но поймать неуловимого Луканьку не удавалось. Не иначе, как он всё находил и прятал, пока мы пребывали в детском саду.
Там, кстати, мы спрашивали тоже. У воспитательниц и нянечек. Но опять же — бестолку.
Однажды во время общей игры одна из девочек — не помню даже, как её звали, только и осталось от образа, что была беленькая и всегда красовалась большим красным бантом на стриженой кудрявой голове — вдруг легла на пол и говорит:
— Живот у меня чешется! И голова болит! Не буду играть!
Все засмеялись и стали кричать:
— Уже прошло, вставай! Мы тебя полечили!
Но она заплакала и не встала. И кто-то побежал за воспитательницей.
Та пришла, посмотрела, ахнула… потом всем поставили градусники, а вечером нашим родителям объявили: в группе карантин. Ветрянка!
Мы с Серёжей заболели тоже. Он ничего, бегал даже, когда мама не видела. У нас с этим просто было: квартира сталинского дома обширная, по коридору мы с соседскими детишками иногда вместе на велосипедах раскатывали, — так что, когда мама отправлялась на кухню, то чем мы там, в детской, занимаемся, она могла только догадываться. А у меня температура поднялась такая, что белый потолок временами казался то красным, то чёрным. И стенки комнаты качались. К счастью, сон одолевал, плотный, без сновидений. После него голова хоть и болела, а всё ж таки было как-то несколько полегче, и сил прибавлялось. Но в себя я приходила ненадолго и неожиданно. Так что рядом чаще всего никого не оказывалось.
Никого — из своих.
Зато очень часто я видела маленького, покрытого плотным зеленовато-оливковым мехом, симпатяшку. Его личико, не больше половинки скорлупы грецкого ореха, напоминало лицо артистки, игравшей Кота в сапогах в любимом нами детском фильме. Нет, не то, чтобы сильно. А просто оно было кругленьким и смахивало одновременно и на смуглую физиономию хитренького старичка, и на кошачью мордочку. Глаза же, скорее, как у небольшой птички — чёрные, очень блестящие и живые. Тельце существа выглядело плотным, конечностей — четыре, плюс роскошный пушистый беличий хвост. Ручки и ножки тоже были покрыты мехом, но заканчивались вполне людскими розовато-коричневыми кистями и ступнями — только малюсенькими, меньше, чем у моих кукол. Он часто сидел, очень по-человечески вытянув вперёд мохнатые ножки, у меня на одеяле, и на его личике выражалось сочувствие и беспокойство. Когда мне хотелось пить, он вставал на четвереньки и ловко, как бурундук или кошка, перескакивал на тумбочку возле кровати. Там стоял стакан с питьём, оставленный мамой. Симпатяшка опускал в воду руки по самые плечи и прыгал назад. Смачивал мокрым мехом мне губы и лоб, а потом сидел и махал ручками, пока не высохнут. Забавный толстенький гномик.