Страница 85 из 114
— Вот-вот. Не хватало нам ещё проверки из обкома.
Анна прошла мимо, не ускоряя шаг. Лицо — спокойное, почти скучающее, но внутри — дрожь. Как тогда, в первом своём процессе в Москве, когда против неё выставили бывшего преподавателя, чтобы «поставить на место».
«Здесь мои победы — не повод для уважения, а предлог для доноса», — мелькнуло в голове.
Она вошла в свою комнату, захлопнула дверь и сразу закрутила ключ. Печка потрескивала сдержанно, как будто знала, что шум — роскошь. От стены тянуло холодом. Под пальцами — шершавая поверхность деревянного пола, знакомая, как лицо.
Анна скинула валенки, накинула серый халат поверх свитера и опустилась на колени. Под ковриком — доска, которая слегка люфтила. Её ногти поддели край, и доска подалась. Под ней — коробка от подшивок «Советской юстиции», а в ней — заметки, склеенные из газет, обрывки черновиков, даты, адреса, распечатанная вручную таблица по статьям УПК.
Рядом — часы. Не ходики, не советский будильник, а те самые — современные, электронные, которые почему-то не сломались при прыжке во времени. Сейчас они вспыхнули — слабо, едва уловимо — когда её пальцы коснулись обложки с делом Дремлюги.
«Они реагируют на правду или на страх? Или на что-то между?».
Она аккуратно убрала всё обратно, накрыла половицей и поставила сверху табурет. Потом села за стол, но не зажигала лампу — лишь свет от печки и уличный отблеск фонаря через занавеску.
Послышались шаги — мягкие, мелкие. Кто-то прошёл по коридору. Скрипнули доски.
Антонина, секретарь с соседнего кабинета, остановилась у двери. Тень замерла.
— Анна Николаевна… вы… ещё работаете?
— Да. У меня апелляция утром.
— Понятно. Вы знаете, что завтра из обкома будет представитель?
— Слышала, — ответила она спокойно. — Есть основания?
— Степанов что-то передавал через Жданова. Вы же понимаете — я просто предупреждаю. По-доброму.
— Спасибо, Антонина.
— Я не против вас. Но вы слишком заметны.
— В этом и беда.
Шаги удалились. Тень исчезла. В коридоре снова воцарилась тишина, только где-то в стене капала вода, будто кто-то плакал.
Анна встала, подошла к окну. Занавеска чуть дрогнула — ветер. Фонарь мигнул, и она увидела своё отражение в стекле: усталое лицо, волосы в небрежной косе, глаза, в которых давно не было сна. И все же внутри что-то сияло — крошечный свет, упрямый и живой.
«Я виновата. Я купила Кравцова. Я закрутила гайки в деле бани, чтобы получить справку. Но Дремлюга свободен. А мальчик с мишкой снова рисует дом. Это значит — я на верном пути».
Печка щёлкнула. Где-то хлопнула дверь. За стеной кто-то чихнул, кто-то откашлялся. Всё было по-настоящему. Грязно, опасно, холодно. Но — живо.
Анна села за стол, достала лист и начала писать от руки:
«Ночь. Май. Ярославль. Коллегия. Проверка. Адвокатская совесть — штука бесполезная без выбора. Я выбрала. Пусть платой станет покой. Но не их победа».
Она аккуратно вложила лист в старую папку и поставила рядом с печкой, чтобы подсушился.
Утро будет трудным. Но она уже решила.
И назад пути не было.