Страница 70 из 114
– Ну простите, у меня дома не было угля. Ни одного ведра. Кто-то утащил под видом исполкома.
– Я никуда не ходил, – Иван пожал плечами. – И никто из нас не ходил. Сам считай.
Лидия бросила в сковороду картошку. За шкварчанием запахло маслом, луком и чем-то почти домашним. Но не для Анны.
Она подошла к своей сумке, стоявшей у стены. Ткнула пальцем — на месте. Внутри — «История КПСС», а под обложкой — её записи по Делоне, копии листовок, схему процесса, написанную от руки. Всё ещё на месте.
«Если проверят – конец. Если не обогреюсь – тоже конец. Великолепный выбор, Коваленко».
Лидия повернулась:
– А вы, кстати, что читаете по вечерам? Всё про партии, да?
– История, – Анна выпрямилась. – Политическая ориентация в пределах допустимого.
– Ну-ну, – Вера Павловна захлопнула газету. – А то к нам один тут читал тоже… Историю. Через три дня не стало.
Иван шумно втянул воздух и протёр усы.
– Ушёл он. Добровольно. С вещами.
Анна кивнула.
– Я не читаю лишнего. И угля брать лишнего не буду.
«Я не читаю лишнего. Я только вырезаю правду из прошлого и складываю её под половицу».
Она вытерла руки о фартук, натянула валенки крепче и пошла к двери. За спиной трещала печь, шкварчала картошка, шумела газета. Она чувствовала на себе взгляды, пока не скрылась в коридоре.
Холодный воздух прихожей был чище. Без дыма. Без приговоров.
«Просто учись. Молчи. Грейся. А дальше – будет видно».
За дверью своей комнаты она прикрылась одеялом, сунула ноги к батарее, где висела шинель. В углу — тайник под половицей. Один уголёк из печи — и целая стратегия. В этой стране даже тепло было товаром. И даже оно требовало дисциплины.
Но она всё равно не сдастся. Ни Ивану. Ни холоду. Ни серому пальто, которое вновь мелькнуло у почтового ящика.
Потому что завтра снова будет среда. А у неё — суд.
Рынок на Красной площади напоминал застывшую фотографию из чужой жизни: изморось на старых деревянных прилавках, пар изо рта, заиндевевшие руки, пытающиеся удержать узелки, и голоса, затухающие под громыхающим репродуктором, вещающим про «трудовые успехи мясокомбината».
Анна шла, поёживаясь. Валенки уже не грели. Ворс на шарфе покрылся инеем. Сквозь густой запах угля и картофельных очистков сквозило острое — как из батарейной вентиляции — чувство одиночества.
У лотков толпились покупатели: женщины в платках, мужики в поношенных шинелях. С одного стола уныло смотрела замёрзшая рыба, с другого — дышала паром в ведре с картошкой. Грязь под ногами была вмерзшей — тяжёлой, как цемент.
Анна остановилась у знакомой спины в кожанке. Григорий стоял, прикрыв ящик с контрабандными сигаретами газетой. На груди — слоистый иней, в руке – мятая папироса.
– Ты как всегда, по воздуху определяешь? – Спросила она, доставая из кармана заколку. Металл холодил пальцы.
– У тебя походка с верхней улицы, – он усмехнулся. – Городская. Не наша. И спину держишь, как будто тебя за ней прокурор щиплет.
– Щиплет, – она протянула ему заколку. – Американская. Две штуки осталось. Это последняя.
Григорий взвесил её на ладони, поднёс ближе к лицу.
– Пластик хороший. Надпись… не по-нашему, – он скосил взгляд. – За неё – носки. Шерсть, финские. С рынка в Нарве. Не крашеные.
– Две пары, – без паузы ответила Анна.
– Не греет она на две пары. На одну. Или… – он наклонился и достал из-под прилавка плотно свёрнутый кулёк. – Один кусок мыла и банка шпрот.
– Мне нужны носки, не шпроты. Я ноги грею, не желудок.
– Ноги и желудок — это одно и то же. – Отозвался он и оглянулся. – Ну, допустим. Две пары. Но ты мне потом принесёшь ещё что-то. С твоих архивов.
– Только если это не фамилии.
– Мне не фамилии. Мне справка о судимости твоего Фролова.
Анна на мгновение замерла.
– Я тебе не Соколов. Бумаги с печатью не выношу. Только слухи.
– Тогда слухи. Пока, – он сунул носки в её руки. – И глянь направо, пока не ушла.
Она чуть повернула голову. В нескольких шагах, у стены мясного павильона, стоял мужчина. Серое пальто, заиндевевшая борода, руки в карманах. Стоял, не торгуясь, не двигаясь.
«Он. Опять. Или это уже в голове?».
– Он за тобой? – Шепнул Григорий.
– Не знаю, – она прятала носки в сумку, поверх «Истории КПСС». – Но лучше обойти квартал лишний раз.
– На трамвае не катайся. Там менты. Они по твоей улице давно ходят.
– Знаю, – кивнула. – Делоне был им поперёк горла. А теперь я.
– С деньгами не гуляй, – он подмигнул. – Лучше носками.
Анна улыбнулась краешком губ, но взгляд был стеклянный.
– У тебя что-то есть на обмен? – Спросила она.
– Через три дня. Радиодетали. Спишут, но я прихвачу. Сгодится для тайника.
– Тогда до понедельника.
– Да и смотри не замёрзни. Эта заколка могла быть на твоей могильной табличке.
Она развернулась, не отвечая. Через плечо – тень серого пальто. Было ли это преследование или галлюцинация — уже не важно.
«Моя заколка — билет на тепло. А не на стиль. Здравствуй, Ярославль. Я иду греяться».
Она свернула в переулок, минуя очередь за селёдкой. Подмышкой — тяжёлая сумка с незаконными заметками, законными носками и уязвимым сердцем. Вдали — снова треснул репродуктор:
– Внимание, товарищи! Завтра – субботник во дворе завода имени Калинина!
Анна усмехнулась.
«Субботник... Буду стирать носки. Или мысли о том, что за мной идёт призрак в шинели».
Кафе у набережной выглядело так, будто его собрали наспех из остатков столовой и сельского клуба. Липкие столы с выщербленными краями, стулья, каждый своей высоты, и лампа под потолком, завёрнутая в марлевую накидку от мух — вот и весь интерьер. В углу гудело радио, как усталый трактор, выдавая маршевую музыку вперемешку с бодрым голосом диктора о победах труда в Орловской области.
Анна вошла, стянула варежки и огляделась. Воздух в кафе стоял густой — запах компота, прокипячённой капусты и мокрых фуфаек создавал плотную смесь, от которой хотелось отступить, но идти было некуда.
«Как будто вошла в школьную столовую в воскресенье. Только вместо детей — мужики, и у всех лица, как у прокуроров Фролова: тяжёлые, неулыбчивые».
Она выбрала столик у окна, села боком, прижимая сумку к боку. За стеклом — Волга подо льдом, фонарь на набережной едва пробивался сквозь иней. В зеркале окна, чуть расплывчато, отразился мужчина в сером пальто.
– Компот или чай? – Официантка в ситцевом переднике подошла с подносом, не записывая.
– Компот, – сухо ответила Анна. – И булку, если есть.
– С изюмом только.
– Сойдёт.
За соседним столом трое рабочих обсуждали нормы.
– Я вчера сорок штук выточил, – сказал один, утирая рот рукавом. – А Иванов двадцать. И что ты думаешь? Ему — премия, а мне – спасибо, товарищ.
– Он парторг, – мрачно сказал второй. – Им можно. А нам норма — как верёвка на шее. Не дотянул — выговор, перетянул — дурак.
– Зато в стенгазету тебя воткнули, – хмыкнул третий. – «Передовик мартовского отчёта». Теперь бабка твоя на тебя глядит и говорит: смотри, герой!
Анна сделала вид, что улыбается, отпивая кислый компот.