Страница 54 из 114
Анна повернулась, шагнула на мост, за спиной зазвучал её собственный голос: «Раньше я искала правду в базах данных, теперь — в тёмных подворотнях с газетами и бандитами. Прекрасно, Коваленко. Просто современно».
Комната встретила её холодом. Свеча потрескивала на столе. Из кухни доносилось бормотание Веры Павловны про «жизнь без мужа и телевизора». Анна разложила свёрток: поверх дела Литвинова — серая папка с обложкой от школьной тетради.
Она достала лист: протокол опроса, дата — 12 января 1969. Затем — выписка о передаче конфискованных вещей. И дальше — та самая таблица: список фамилий, сумм и мест.
— …перевёл из кассы завода №346 — 250 рублей. Подпись: Соколов А.П.
Анна прижала ладонь к виску.
— Нашёлся.
Перелистывая листы, она замедлилась на акте о продлении сроков следствия. Пальцем обвела дату:
— Превышен тридцатидневный лимит. Статья 133 УПК. А дальше — постановление прокурора. Подпись не совпадает.
Она потянулась за комментарием к УПК. На полях карандашом: «Сроки следствия — ключ к прекращению дела при нарушении процедуры. См. постановление Пленума ВС №4 от 1964».
«Есть. Есть же!».
Сердце застучало быстрее. Она встала, подошла к окну. За стеклом — серый свет фонаря, капли на подоконнике, ночь. Всё это было чужим, странным, ненастоящим.
Но её руки держали дело. А дело — шанс.
В углу сумка с деньгами, откуда всё началось. От Петрова к Литвинову — через подкуп, страх и холод.
«Я спасу этого физика. Я ослаблю Соколова. А за свою совесть — разберусь потом».
Анна выпрямилась. Бумаги снова легли в папку. Свеча догорела, оставив запах воска и лёгкую сажу на стене.
Началась настоящая партия.
Зал Ярославского областного суда встречал ледяным сквозняком и стойким запахом лака, впитавшегося в стены, скамьи и само время. Над столом судьи, под стеклом, висел портрет Ленина, слегка перекошенный, будто тот с насмешкой смотрел на происходящее. В углу шептался дядька в фуфайке, рядом скучал комсомолец в новеньком кителе, а на галёрке устроились две местные журналистки с блокнотами в руках. Свет тусклых ламп отбрасывал на лица жёлтые пятна — лица были напряжённы, усталы, будто всё помещение затаило дыхание.
Анна стояла у стола защиты, поправляя гладкую ткань своего синего платья — аккуратного, советского, чуть великоватого. Волосы были спрятаны под тёмно-серым платком, лицо собранное. Перед ней лежала открытая папка: материалы дела Павла Литвинова, в том числе постановление о продлении сроков следствия — подписанное неуверенной рукой и явно с нарушением УПК.
— …в связи с отсутствием объективной возможности окончить предварительное следствие в установленные законом сроки, — голос Анны звучал ровно, но с каждым словом нарастал нажим, — следователь допустил превышение установленного тридцатидневного лимита, что, согласно статье 133 УПК РСФСР, влечёт необходимость прекращения дела при отсутствии продления, оформленного в установленном порядке.
Судья Орлов не перебивал. Он сидел, сложив руки на папке, и делал пометки простым карандашом. Его лицо было каменным, но в глазах читалось напряжённое внимание — особенно когда Анна слегка повернулась в сторону Соколова.
— Более того, — продолжила она. — Материалы дела содержат противоречивые сведения о сроках получения заключения эксперта и моменте предъявления обвинения. Возникает ощущение, что протоколы составлены… как бы это сказать… не в строгом соответствии с процессуальной дисциплиной.
Соколов шумно перелистнул бумаги на своём столе, пальцы дрогнули. Он поднял голову:
— Вы намекаете, гражданка Коваленко, что сотрудники прокуратуры фальсифицируют документы?
— Я ничего не утверждаю, — Анна удержала голос спокойным. — Я лишь зачитываю официальные материалы, подписанные, между прочим, представителями вашей структуры. Если вы хотите назвать это фальсификацией — это уже на вашей совести.
По залу прошёл шорох. На галёрке хмыкнул мужчина в ватнике. Кто-то негромко закашлялся. Павел Литвинов поднял глаза: они были полны усталости, но и сдержанной, отчаянной надежды.
— Я требую прекратить подобные намёки! — Соколов ударил ладонью по столу. — Защита использует спекуляции и клевету, чтобы увести суд от сути обвинения!
Анна сделала паузу. Подняла взгляд на судью.
— Я не перехожу на личности, ваше чест… товарищ судья. Я просто обращаю внимание на факт: определённые фамилии, фигурирующие в материалах, ранее упоминались в связи с распределением дефицитных товаров и нецелевым использованием средств профсоюзов. В их числе — и прокурор Соколов.
Молчание в зале было почти физическим. Глухим стал даже скрип половиц. Михаил Орлов отложил карандаш, поднял глаза. Его голос прозвучал спокойно:
— Защита, у вас есть доказательства этим утверждениям?
Анна слегка наклонилась к столу, вытянула один лист — не оригинал, а копию, отпечатанную на машинке, с заметками на полях.
— К делу Литвинова они отношения не имеют. Но если суд посчитает необходимым, я готова передать их в инстанции, имеющие право рассматривать деятельность сотрудников прокуратуры.
Соколов резко задвинул стул, встал.
— Это шантаж! Суд не может допустить, чтобы...
— Товарищ Соколов, — Орлов поднял руку. — Пока вы не опровергли процитированные материалы, воздержитесь от эмоций.
Соколов покраснел, сжал губы, снова сел. Лицо его стало пятнистым, движения резкими. Он торопливо перелистывал свой блокнот, карандаш в руке дрожал.
Анна сделала шаг назад, прижав руки к телу.
«Ты только что поставила под удар себя, свою крышу, своё дело. И Соколова. Молодец, Коваленко. Летишь красиво».
— Продолжайте, — коротко сказал Михаил.
Анна повернулась к залу.
— Нарушения сроков следствия, отсутствие продления, сомнительная подоплёка обвинения — всё это делает невозможным признание вины моего подзащитного. Павел Сергеевич Литвинов действовал открыто, его действия не содержат признаков состава преступления. Применение статьи 70 УК РСФСР в его случае — юридическая ошибка и политическая демонстрация, а не правосудие.
Она замолчала. В зале было так тихо, что слышно было, как журналистка на галёрке заскрипела ручкой о бумагу.
После заседания, в коридоре с облупленными стенами, запахами лака и лука из чьего-то судейского ланч-бокса, Анна остановилась у окна. Через стекло видно было снежный двор, на котором мальчишки гоняли мяч.
Позади раздался голос Михаила:
— Смелый ход, Анна Андреевна. Но вы играете опасно.
— А у меня нет другого поля, — она не обернулась. — Либо я играю, либо они.
— Соколов уже звонил кому надо, — тихо сказал он. — Будьте осторожны.
— Я и так осторожна, — она посмотрела на него через плечо. — Слишком, чтобы остаться живой. Недостаточно, чтобы не разозлить прокурора.
Он кивнул. Анна улыбнулась одними глазами и пошла по коридору дальше, чувствуя, как под платком капли пота стекают по шее.
«Ты выстрелила. Теперь держись».
Михаил стукнул молотком по столу. Глухой звук рассёк душный воздух зала, где пахло потом, старым лаком и напряжением. На стене висел тот же портрет Ленина, не мигая гляделий прямо на защиту. Публика замолкла. Даже журналистка с галёрки замерла, ручка повисла в воздухе. Свет тусклых ламп падал на лицо Павла Литвинова: в его взгляде была усталость, но в осанке — такая прямота, будто он не подсудимый, а свидетель.