Страница 88 из 101
Глава 54
Свечи на столе догорали, стекая воском на старую, выцветшую скатерть, как будто время само расплавлялось, утекая между пальцами. Воздух стал тяжёлым, сладковатым от табака и воска, и казалось — стоит вдохнуть чуть глубже, и лёгкие наполнятся дымом, а не воздухом. Граммофон снова заиграл, но уже не ту живую, дерзкую музыку — теперь звуки были глухими, словно сквозь толщу воды. Пластинка шипела, растягивая ноты, как будто сама не могла вспомнить мелодию, которую должна играть.
Феликс стоял у стены, в тени, стараясь не двигаться. Лицо его было бледным, как у больного, а глаза — насторожёнными, будто он пытался уловить нечто, невидимое другим. Он не мог избавиться от ощущения, что в комнате изменилось что-то неуловимое — как будто воздух стал чуть плотнее, или свет начал мигать в каком-то странном ритме, не совпадающем с мерцанием свечей.
«Показалось. Просто нервы. Усталость… и плохое освещение», — повторял он про себя, но сердце билось всё сильнее.
На столе огонь свечей дрожал, и вдруг все пламя, словно сговорившись, начали гаснуть и загораться в странной последовательности, как пульс — не человеческий, машинный. На секунду Феликсу показалось, что они мигают в такт шипению граммофона.
Нина, стоявшая у комода, нервно взглянула на пламя.
— Странно… Сквозняка ведь нет.
— Может, фитили отсырели, — предположил один из жильцов, стараясь звучать спокойно, но его голос дрогнул.
Феликс не ответил. Его взгляд был прикован к стене напротив — туда, где отбрасывались тени людей. Только теперь эти тени… жили своей жизнью. Двигались чуть иначе, чуть раньше, чем люди. Вот Нина повернула голову — а её тень сделала это мгновением раньше. Вот мужчина на табурете подался вперёд — а тень словно знала это заранее.
«Не может быть… так не бывает…».
Граммофон вдруг издал громкий, скрежещущий звук — будто игла проскользнула по пластинке, застряла, а потом начала крутиться обратно. Музыка пошла в обратную сторону — тихий, искажённый поток звуков, похожий на человеческую речь, но неразборчивую, будто кто-то шептал на неизвестном языке.
Жильцы переглянулись. Один мужчина встал, шепча.
— Что это… что за чертовщина?
Нина подняла руку, как актриса на сцене, пытаясь сохранить контроль.
— Не паникуйте. Просто пластинка бракованная. Сейчас всё будет…
Она подошла к граммофону, но тот, будто издеваясь, продолжал крутиться сам. Свет свечей стал тусклее, воздух загустел. В окне — снег, падающий густыми хлопьями, но в их белой медлительности Феликс вдруг заметил — движение. Что-то тёмное, мимолётное, как тень человека в современном пальто, скользнуло по стеклу и исчезло.
«Не может быть…»
Он шагнул ближе к окну. На мгновение ему показалось, что отражение комнаты дрожит, как пленка старого кино. Люди — расплывчаты, огонь — искажён, а посреди всего — фигура. Высокая, расплывчатая, без лица. И всё же он был уверен — это тот самый силуэт, что мелькнул у больничной ограды.
Граммофон снова скрипнул — и из него вырвался звук, похожий на человеческое дыхание. Слабое, неестественное, словно кто-то говорил сквозь воду.
Феликс отпрянул, ударился спиной о стену.
— Нина… — прошептал он. — Вы это слышите?
Она посмотрела на него, глаза расширились.
— Замолчи. — Голос дрожал. — Ничего не говори.
Но было уже поздно. Жильцы, притихшие, начали креститься. Один старик, с седыми висками, пробормотал:
— Господи, помилуй… опять…
— Что — опять? — резко спросил Феликс, не в силах сдержаться.
Нина обернулась, взгляд её был испуган и злой одновременно.
— Тише! Это… бывает иногда. Когда пластинка заедает. Не придавайте значения.
Но в её голосе не было уверенности. Она торопливо сняла иглу с пластинки, и в комнате воцарилась тишина — не та, привычная, а тяжёлая, давящая, как будто стены теперь сами слушали.
Свечи дрожали всё сильнее, будто их колыхал невидимый ветер. Одна из них вдруг вспыхнула — ярко, ослепительно — и на стене, в этой вспышке, Феликс увидел ещё одну тень. Не похожую ни на кого в комнате. Высокая, вытянутая, с неровными контурами, словно отражение человека в воде.
Она стояла прямо за Ниной.
Феликс хотел крикнуть, но слова застряли. Его горло пересохло, дыхание сбилось. Он моргнул — и тень исчезла.
Нина, побледнев, посмотрела на пламя, потом на него.
— Вы видели?
— Нет, — выдохнул он. — Мне… показалось.
Она не поверила, но кивнула.
Жильцы суетились, шептались, собирали вещи. Одна женщина торопливо натягивала пальто.
— Хватит на сегодня, Ниночка, — сказала она, глядя на дверь. — Чую — не к добру всё это.
— Да, пожалуй, — Нина выдавила из себя улыбку. — Разойдёмся, товарищи. Утром всё покажется смешным.
Когда они уходили, граммофон вдруг снова зашипел. Без пластинки. Долгий, низкий шорох, похожий на шепот. Нина дёрнулась, схватила крышку и с грохотом закрыла.
Феликс остался стоять у стены, бледный, с влажными ладонями. Его дыхание было рваным.
«Это не иллюзия. Это не галлюцинация. Это — то же самое, что в больнице. И тень, и звук, и сбой… всё повторяется. Временная петля? Или сигнал?».
Он подошёл к окну, провёл ладонью по холодному стеклу. За ним — только снег и темнота. Но в глубине отражения ему на миг показалось, что его собственная тень не повторяет движение руки.
Он замер, сердце гулко ударилось в груди.
— Нет… — прошептал он. — Нет, этого не может быть…
Но отражение продолжало смотреть на него — неподвижно, чуждо, словно ждало.
И когда он, не выдержав, зажмурился и открыл глаза снова, его собственное лицо в стекле ещё мгновение оставалось неподвижным — словно живое, но из другого времени.