Страница 43 из 101
— Просто устал.
— Устали. — Клавдия Ивановна чуть кивнула, брови едва заметно дрогнули. — Понимаю. Все устаём.
Она подошла к столу, шаги её были тихие, будто она боялась потревожить что-то в этой комнате, сложенное из тени и воспоминаний. Папку положила на край стола, прямо перед ним — бумажные листы чуть разъехались, верхний сдвинулся, и Феликс сразу заметил свой паспорт. Тот самый, из сна — потёртый, с жёлтыми страницами, от которых пахло архивной пылью.
— Нашла в вашем ящике, — произнесла она, всё так же спокойно, без обвинения, но и без участия, словно перечисляла предметы на инвентаризации. — Случайно. Проверяла отчёт по материалам, а он — под бумагами.
Феликс молчал. Он смотрел на этот документ, будто в нём был не просто номер и фамилия, а целая другая жизнь, запакованная между страниц.
— Калининский институт, да? — спросила она, склонив голову набок. В её голосе не было ни иронии, ни дружелюбия — только холодное любопытство. — Любопытно, что там теперь такие выдают.
Он сглотнул, горло стало сухим, будто проглотил гвоздь.
— Старый образец, — выдавил он, почти шёпотом. — Документы обновляют не всем.
— Конечно, — она не улыбнулась, её взгляд оставался прямым, резким, и вдруг в нём мелькнуло что-то колючее, опасное, как лезвие ножа, отражающее электрический свет. — Особенно тем, кто старается не выделяться.
Феликс почувствовал, как на висках выступает испарина, холодная и неприятная. Всё вокруг будто стало теснее — стены приблизились, мебель сжалась, даже свет из коридора вдруг стал резче, словно прожектор.
— Вы сомневаетесь во мне?
— Я наблюдаю, — голос Клавдии Ивановны ровный, усталый, будто она уже всю ночь стоит у этого стола. — Это моя работа.
Он пытается улыбнуться — чуть приподнимает уголки губ, но лицо не слушается, как будто застыло, замерзло.
— Я просто… устал. Могу я идти?
— Идите, — она берёт папку, листы чуть шелестят, как сухая трава. — Паспорт пока оставлю у себя. Проверю через отдел.
— Какой отдел?
— Обычный. Административный. Не волнуйтесь.
Она почти не смотрит на него, поворачивается к двери, тень ложится от плеча по полу — длинная, ломкая, вытянутая.
— Спокойной ночи, товарищ Серебряков.
Дверь закрывается — негромко, но в тишине этот звук будто хлопок по нервам.
Феликс долго сидит, пальцы сцеплены, плечи напряжены. Ощущение, что время в комнате замедлилось — как снег за окном: крупные хлопья падают лениво, медленно, словно кто-то запустил плёнку в обратную сторону.
Он встал, неожиданно резко, стул качнулся и затих. Подошёл к окну, уткнулся лбом в стекло. За ним — город, почти чёрно-белый, свет фонаря тонет в снежной пыли, и всё кажется замкнутым, замороженным.
Обернулся. Фраза пульсирует где-то в голове, словно после удара — «Проверю через отдел».
Он понимал, что это значит — и этот холод пробирал до костей.
Пальто лежит на спинке кресла, он хватает его не глядя, выходит в коридор. Свет, дрожащий под потолком, лениво мигает, — будто залип в одном ритме. На дальнем конце, где стены сужаются, снова блестит зеркало — прямоугольник, чуть подёрнутый изморозью.
Феликс подходит к нему почти на цыпочках, будто боится вспугнуть что-то важное, неуловимое. Долго смотрит в отражение: бледное лицо, покрасневшие глаза, светлая полоска на виске — метка всё ещё здесь, резкая, неубранная. Теперь зеркало висит ровнее — незаметно, но явно кто-то его поправлял, касался, держал за раму.
Он осторожно касается деревянной рамки — она тёплая, будто только что из-под ладони, живое тепло, не свойственное вещам ночью.
Прислоняется ухом, прислушивается — за стеклом едва слышно, как будто кто-то дышит, шелестит бумагами, там воздух колышется, будто есть другой коридор, за гранью видимого.
— Есть тут кто? — выдыхает почти беззвучно.
В ответ — тишина, глубокая, вязкая.
Он стоит, ждёт, не отрываясь смотрит в глубину зеркала. Потом, вздохнув, делает шаг назад, ещё один, бросает последний взгляд.
Когда он уже поворачивается, свет отражается неровно, и вдруг — едва уловимо — в зеркале, за его плечом, проступает вторая фигура. Та же поза, тот же разворот головы, но старше — морщины, тень под глазами, какая-то усталость в осанке, словно отражение помнит больше, чем сам Феликс.
Он резко поворачивается — в зеркале только он, один, уставший, с глазами, где отражается тот же знак.