Страница 16 из 101
Феликс послушно взял кружку обеими руками. Металл был горячий, но пальцы продолжали дрожать — он сжал её крепче, чтобы не заметили.
«Главное — не врать лишнего. Коротко. Просто. Без деталей».
Он сделал глоток, и язык сразу же обожгло горечью. Чай оказался намного крепче, чем он привык, горло свело, дыхание сбилось, и едва не поперхнулся, — пришлось прикрыть рот, чтобы не выдать растерянность.
— Горячо? — по-своему добродушно спросил Василий, не поднимая глаз от кружки. В его голосе была хрипотца, привычная, как старая, долго нечищеная медь. — Тут кипяток — это редкость, держись за него.
— Да, спасибо, — тихо, почти шёпотом ответил Феликс, стараясь не встретиться взглядом ни с кем. На мгновение ему показалось, что голоса становятся глуше, а кухонные стены уходят куда-то вдаль.
Пауза, почти настоящая, невидимая, повисла над столом. Только печка продолжала трещать, где-то в уголке под плитой время от времени вспыхивал синий огонёк. За стеной хлопнула дверь — звук короткий, отрывистый, будто кто-то наспех захлопнул старый ящик.
— А тот, кто раньше в комнате жил, — вдруг сказала Марья Петровна, подаваясь вперёд, голос стал ниже, будто для себя, — хороший был человек. Тоже тихий. Газеты любил читать, всё вырезки какие-то клеил, записывал в тетрадь. Потом раз — и нет. Только пальто осталось висеть.
Феликс замер с кружкой у самых губ, не отваживаясь сделать новый глоток. В висках стучало: «Зачем она это говорит? Проверяет меня? Или просто… не может удержаться?».
Он уловил в её интонации что-то почти заботливое, будто бы она хотела предупредить — или наоборот, насторожить.
Борис тяжело вздохнул, склонил голову, пальцами постучал по столу.
— Опять ты за своё, — сказал он, в голосе — натянутая усталость, будто эту сцену они уже разыгрывали много раз.
— А что, — не смутилась Марья Петровна, — надо же знать, где живёшь. Всё равно ведь узнаешь, лучше уж сразу.
— А ты бы не пугала человека, — буркнул Борис, глядя в сторону, словно ждал, что разговор сейчас уйдёт в другую тему.
— Да не пугаю я, — ответила она, и голос её чуть потеплел, стала заметна почти материнская мягкость. — Просто, понимаешь, тут ведь сейчас как? Все друг про друга знают, но молчат. А потом — оп! — и письмецо куда надо. Так спокойнее людям живётся. Никто не суетится, никто не выделяется, всё ровно, тихо.
Феликс посмотрел на свои руки — чай в кружке дрожал, как пруд на ветру. Всё внутри сжалось, и воздух вдруг показался густым, как суп в кастрюле, — его будто пришлось вдыхать с усилием, медленно, через силу.
— Какие письма? — осторожно спросил Феликс, будто щупая ногой зыбкое дно, не зная, насколько оно крепкое.
— Да обычные, — пожала плечами Марья Петровна, её голос стал ровным, будничным, как будто речь о чём-то совершенно привычном. — Кто-то где-то не так сказал, кто-то не того пригласил — вот и пишут. Кто в домком, кто повыше. Говорят, письма до самой Москвы доходят, — она чуть склонила голову, словно вспоминая чей-то рассказ.
Василий тихо усмехнулся, уголки его губ задрожали — то ли от холода, то ли от собственных мыслей:
— Доходят. Ещё как доходят, — он коротко глянул на Феликса, и тут же отвернулся.
Борис покачал головой, даже руки развёл, будто хотел развеять в воздухе эти разговоры:
— Да бросьте вы, ну. Люди чай пьют, а вы опять за политику, — в голосе его слышалась усталость, едва заметная, как след на песке после дождя.
— Не политика, — спокойно ответила Марья Петровна, глаза её остались твёрдыми. — Просто жизнь такая сейчас, что уж поделать.
Феликс опустил взгляд, уставился на старую клеёнку с узором вишен — вытертая, с уголками, подогнутыми внутрь, она казалась ему вдруг очень важной.
Вдруг Василий, не отрываясь от своей кружки, спросил почти небрежно:
— А ты, Феликс, в каком цеху был? Ну, раньше-то.
— В медчасти, — быстро выпалил Феликс, слишком торопливо, и сам почувствовал, как сердце ухнуло вниз. — Там, где… зубы.
— А документы у тебя? — хмыкнул Василий, бросив взгляд искоса, с какой-то ленивой настойчивостью. — Покажешь потом, а?
В горле у Феликса всё пересохло. Он хотел сказать что-то ещё, оправдаться, но язык словно прилип к нёбу, а пальцы крепче вцепились в кружку, будто от неё зависела вся его прежняя, настоящая и будущая жизнь.
— Да, конечно. Как устроюсь… — слова дались Феликсу с трудом, голос прозвучал глухо, будто вырвался не из груди, а с самого дна пустой кружки.
Борис вдруг поднялся, встал за его спиной. Тёплая ладонь шумно хлопнула по лопатке — не сильно, но так, что весь воздух в лёгких коротко сжался.
— Ну всё, хватит допроса. Человек не на службу пришёл, — сказал Борис, нарочито бодро, словно разгоняя тяжёлый, липкий воздух в кухне. — Дайте привыкнуть.
— Да ладно, — пробормотал Василий, пожимая плечами, будто оправдываясь. — Я ж просто спросил, — но в голосе уже не было ни настойчивости, ни любопытства, только усталость.
Марья Петровна неспешно поднялась, прошла мимо стола, чуть шурша подолом. У печки она на минуту замерла, поправила заслонку, отчего в углу на мгновение вспыхнул оранжевый свет, танцуя по закопчённой стене.
— Ладно, мальчики, хватит, — сказала она, в голосе снова появилась забота. — Пусть человек чай допьёт, потом в комнату идёт. Всё равно завтра снова встретимся — кухня-то у нас общая.
Феликс кивнул благодарно, попытался улыбнуться, но губы едва дрогнули. Он медленно поднялся, поблагодарил вполголоса. Пол под ногами будто ожил — каждое движение отзывалось в досках мелкой, едва слышимой дрожью. Всё внутри — от языка до кончиков пальцев — казалось чужим, ненадёжным.
Он двинулся к двери, стараясь не смотреть ни на кого, чувствуя, как за спиной остаётся тёплый свет лампы, шелест голосов, даже запах картошки. Всё это вдруг показалось почти родным, безопасным, но он не осмелился обернуться.
— Эй, — позвал его Борис с той же небрежной добротой, — не забудь кружку потом вернуть. У нас тут посуда по счёту.
— Верну, — сказал Феликс, голос едва долетел до слуха, уже растворяясь в коридорной тишине.
Он вышел в тёмный, узкий коридор. Половицы скрипнули — длинно, глухо, словно жалуясь на поздний час. Сзади хлопнула дверь, где-то за стеной вновь послышался кашель — приглушённый, будто с другого конца мира. Вперёд тянулась серая полоса тусклого света, вырывая из мрака угол шкафа, ступеньки и размытый силуэт чужих ботинок.
Тепло и шум кухни остались за спиной. Здесь, в коридоре, пахло сыростью, чуть гнилым деревом, а за каждым поворотом, казалось, могла стоять тень — просто так, без причины.
«Письма… кто-то пишет письма…», — подумал Феликс, опуская голову, стараясь не оглядываться назад.