Страница 59 из 80
Если бы Роджер знал источник безмятежного юмора Леонии, он бы испугался. Она была храброй, и даже смерти могла посмотреть в лицо без истерики. Но Леония не думала о смерти или заключении в тюрьму. Она была убеждена, что Роджер найдет выход в опасной ситуации, и оставалась довольно спокойной. По ее мнению, самое худшее, что могло произойти, — это лишения и неудобства. Возможно, им придется бежать и даже голодать и прятаться в темноте. Естественно, она предпочитала жить с относительными удобствами, но не боялась лишений.
Леония видела, что Роджер беспокоится, и смирилась с его постоянной резкостью. Ей никогда не приходило в голову, что он боялся за себя. Он не боялся гильотины, но у него не было желания умереть, как и у других здоровых мужчин, которые любят. Однако Леония не думала о гильотине, она была совершенно убеждена, что Роджер расстраивался, потому что не хочет, чтобы она страдала. Она никогда не забывала, как он относится к тому, что она голодала, или как он настаивал в гостинице, чтобы она спала одна. Хотя в то время это ее раздражало, потому что она не хотела спать одна, она понимала, что должна быть признательна ему за самоотречение. Ее сердце разрывалось в ответ на его заботу о ней, но она ничего не говорила. Было бесполезно говорить, что ее не трогает то, что он называет «страданием», что для нее это лишь досадное неудобство. Это заставило бы его чувствовать себя еще хуже.
Итак, они смотрели в будущее в счастливом неведении. К счастью, их не коснулись последствия раскрытия заговора. Если Михонис и знал о них, то принял смерть, никого не выдав, повторяя, что никакой измены не было. Роджер не мог предположить, что произошло с де Рочевилем. Возможно, он покинул город. Роджер знал только, что о нем ничего не слышно, а что еще важнее, и о новых попытках спасти Марию Антуанетту. Суд над ней начался двенадцатого октября, пятнадцатого ее обвинили во множестве выдуманных преступлений. Самым отвратительным было то, что она развращала сына, а шестнадцатого в 12 часов 15 минут Марию Антуанетту казнили.
Суд и казнь над королевой хотели превратить в развлечение, но из этого ничего не вышло. В сентябре роялисты отдали порт Тулон англичанам. Сразу после этого правительство объявило террор главной политикой Конвента. Семнадцатого сентября был принят Закон о подозрительных личностях, выдвинутый Робеспьером. Начались аресты всех, чьи связи, контакты, разговоры или письма указывали на то, что они «враги свободы». Кроме того, всех, у кого не было прописки или кто не мог доказать, что он «выполняет гражданские обязанности», немедленно сажали в тюрьму.
Безопасность Роджера и Леонии висела на волоске. Их не трогали благодаря комиссарам, которые посещали магазин. Комиссары и сами не были в большей безопасности, чем простые граждане. Они постоянно следили друг за другом, желая обвинить своих товарищей прежде, чем те обвинят их. Среди самых кровавых приверженцев идеи Робеспьера в правительстве насилия были Джозеф Фуше и Пьер Гаспар Шаметт.
Джозеф Фуше был послан Конвентом в Лион, когда там были разгромлены силы роялистов, и устроил кровопролитие. Провинциальные города будут знать, как не выполнять требований Конвента. Шаметт везде делал похожую работу, Роджер знал это, так как он был связан с комиссарами Тэмпля, где еще находился в заключении дофин. Другие комиссары говорили о Шаметте, не глядя в глаза, это выдавало их. Итак, Роджер не растерялся, когда Шаметт впервые пришел в магазин. Времена были тяжелые, и Роджер понимал, что он пришел купить оружие, и тот действительно попросил его.
Роджер показал ему, что он хотел, извинившись, потому что выбор был небольшой. Его основное занятие — починка оружия, подчеркнул он. Сейчас было почти невозможно купить оружие, и даже детали к нему, чтобы собрать новое, почти ничего не было в продаже, кроме нескольких штук, конфискованных жандармами или другими офицерами у лиц, обвиняемых в различных преступлениях.
К его удивлению, отказавшись покупать имеющееся оружие, Шаметт не сразу ушел. Он многозначительно посмотрел на Роджера и сказал:
— У вас исключительная репутация работника и гражданина, Сантэ.
— Благодарю вас, — кратко ответил Роджер, поворачиваясь, чтобы убрать ненужные пистолеты в буфет.
— Я слышал о вас от нашего общего друга, гражданина Фуше.
— Он знает, как тяжело сейчас идут дела, — согласился Роджер, оборачиваясь к Шаметту. Он забеспокоился. Шаметт был известным и признанным атеистом, он не мог иметь ничего общего с Фуше, чья дочь посещала монашек и священников, находившихся в тюрьме. Правда, Фуше, не выставлял напоказ своих симпатий, а, возможно, мадемуазель Фуше держала свою деятельность в секрете, особенно из-за того, что Джозеф Фуше также был убежденным атеистом. Все это промелькнуло в мозгу Роджера, и он улыбнулся. — О, вы имели в виду Джозефа Фуше. Я подумал о Жан-Батисте Фуше, однофамильце.
— Да, он кузен гражданина Фуше. Я его тоже знаю. Джозеф проживает у него.
— Да, я имел честь встречать гражданина Джозефа Фуше раз или два.
— Он говорил. Он также сказал, что у вас есть лошадь и карета. Это правда?
— Да, — ответил Роджер.
Он слегка наклонился вперед, как будто хотел говорить тихо, объясняя, почему так произошло, что у него есть лошадь и карета, но его главной целью было навести под прилавком пистолет на живот Шаметта. Пуля лишь слегка заденет его, пройдя через толстый прилавок, но ее удар заставит Шаметта подскочить, и у Роджера будет время, чтобы выстрелить ему в голову из другого пистолета. Удобно, подумал он, звук выстрела был привычным в его магазине, и он не вызовет любопытства соседей. Единственной опасностью было то, что вопли Шаметта могут быть услышаны, и кто-то может вспомнить, что он заходил в магазин к Роджеру и не вышел оттуда.
— Я рад слышать это, — заметил Шаметт с облегчением, отвечая на извинения Роджера, что тот не продал экипаж. — Это действие могло быть понято, как стремление покинуть Париж, и таким образом является изменой, что карается смертью. Необходимая суровость правительства заставляет нервничать таких добрых граждан, как вы.
Роджер ничего не ответил на это заведомо ложное замечание, Строгость правительства была придумана, чтобы заставлять каждого нервничать до отчаяния. Однако это утверждение и выражение лица Шаметта удержало Роджера от выстрела — выдержанность, о которой он горько пожалеет в будущем.
— Я также слышал, — продолжал Шаметт, — что вы какое-то время жили в Бретани и знали местных рыбаков, которые возят товар чаще, чем рыбу, если подворачивается удобный случай.
Роджер уставился на него. От кого Шаметт мог узнать об этом? Он не мог вспомнить, говорил ли что-нибудь Джозефу Фуше о Пьере. Затем понял, что его друг Фуше, кузен Джозефа, должно быть, слышал о Пьере от клиентов «в бегах», которым Роджер тайно помогал выбраться из страны. Пьер перевез их, но именно через Фуше Роджер передавал им деньги. Несомненно, кто-то сдуру упомянул, на чьем судне он добрался, и Фуше передал эту информацию кузену, а тот Шаметту.
Проэкспериментировав с террором в Лионе, Джозеф Фуше сделал устное заявление, что такие события могут происходить при колебаниях маятника революции. Идеи революции и республиканского правления стали отвратительными, вызывая тоску по «добрым старым дням» во времена монархии.
Восстановление монархии сейчас равносильно самоубийству тех, кто голосовал за смерть Луи XVI, а Джозеф был среди них. Тем не менее, девятилетнего дофина можно превратить в монарха — пылкого республиканца, убежденного, что отец и мать виновны, и желающего быть куклой на троне для спасения революции. Эта идея возникла одновременно с требованием нового направления революционных действий в связи с тем, что конфликт между Дантоном и Робеспьером вносил раскол в правительство.
Дни шли, и Джозеф видел, что конфликт усугубляется. Пока Робеспьер стремился еще больше усилить «террор», настаивая на увеличении числа арестов и казней, Камилл Десмолин, друг Дантона, настаивал на милосердии. В третьем номере «Vieux Cordelier» он писал: «Вы что, действительно думаете, что эти беззащитные женщины, эти странники, эти бедные обыватели революции, которых вы расстреляли, — враги?»