Страница 14 из 16
Глава 8 День тихой надежды
6:00. Раннее утро. Операционная №3.
Стерильный воздух был наполнен тихим гулом аппаратуры и ритмичным писком мониторов. Команда, облаченная в синие хирургические костюмы, двигалась вокруг стола с выверенной слаженностью часового механизма. Подготовка шла полным ходом.
Майкл подошел к столу, где Джуди, уже подключенная к датчикам, смотрела на него широкими, испуганными глазами.
— Не бойся, милая, — его голос, приглушенный маской, прозвучал невероятно спокойно. — Я с тобой. Сейчас ты просто уснешь, а когда проснешься, твоему сердечку уже не будет так тяжело. Всё будет хорошо.
Поймав его взгляд, анестезиолог кивнул. Вены Джуди плавно пошел прозрачный раствор. Ее взгляд затуманился, веки медленно сомкнулись.
Ход операции:
— Хирург, вам скальпель, — голос старшей сестры Анны был ровным и безэмоциональным.
Майкл сделал первый разрез. Начался сложнейший танец — диссекция тканей, доступ к грудной клетке, подключение к аппарату ИК.
— Подключаем искусственное кровообращение. Сердце останавливаем, — скомандовал он.
Мощное сердце Джуди, которое так отчаянно боролось все эти годы, замерло. Теперь его работу выполняла машина. В операционной воцарилась звенящая тишина. Майкл и его ассистент Роберт погрузились в микроскопический мир сосудов и мышц.
Критический момент:
И вот он, ключевой этап — пластика легочной артерии. Под увеличением микроскопа Майкл с ювелирной точностью иссекал рубцовую ткань.
— Давление в ЛА? — бросил он.
— Держится на 18, — доложила перфузиолог Линда.
Внезапно на периферии слуха возник назойливый, прерывистый писк. Он нарастал, становясь пронзительнее.
— Желудочковая тахикардия! — голос анестезиолога стал резким. — Пульс падает! 40... 30...
Мысли и чувства Майкла:
Время для Майкла разделилось надвое.
Внешне: Его руки не дрогнули, замерши в идеальной неподвижности. Его взгляд, профессиональный и острый, скользнул с операционного поля на монитор ЭКГ, где плясала хаотичная линия. «Фибрилляция. Стандартный протокол».
Внутренне: Его собственное сердце совершило удар такой силы, что ему показалось, оно вырвется из груди. В ушах зазвенела тишина. Перед глазами вспыхнуло лицо Джуди, каким он увидел его утром — испуганное, но полное доверия. «Папа, ты не оставишь нас?»
— Остановка! Асистолия! — крикнул анестезиолог, и это слово обрушилось на Майкла с весом гильотины.
«Нет. Не сейчас. Не после всего. Это моя дочь. Это моя кровь на этом столе. Я не позволю. Дыши. ДЫШИ».
Этот внутренний вопль длился меньше секунды. И в следующее мгновение Майкл-отец был сброшен с трона. На его место взошел Майкл-хирург.
— Адреналин, 10 кубов! — его голос прозвучал как обрушенная стальная балка — низкий, металлический и не допускающий возражений. — Дефибриллятор! Заряд 50 Дж!
Анна уже подавала электроды. Его пальцы сжали ручки дефибриллятора. Взгляд упал на обнаженное, неподвижное сердце его дочери. В этот миг он видел не орган, хранящий душу ребенка, а мишень, которую нужно было запустить.
— Отойти от стола! Разряд!
Тело Джуди дёрнулось. В операционной воцарилась тишина, более громкая, чем любая сирена. Все взгляды были прикованы к прямой линии на мониторе.
«Шесть секунд. Максимум...» — мысленный таймер в голове Майкла отсчитывал миллисекунды.
И тогда — слабый, робкий зубец. Еще один. Потом — первый удар, второй...
— Есть ритм! — это был выдох, полный такого облегчения, что голос Линды сорвался. — Синусовый! Пульс восстанавливается, 70... 80... Стабильный!
Майкл кивнул, коротко и жестко. Он не позволил себе ни секунды слабости.
— Спасибо. Продолжаем, — его голос снова был ровным и командным.
Но под маской его губы были сухи, а по спине, под стерильным халатом, струился ледяной пот. Он снова наклонился над микроскопом. Битва была не окончена. Но в этот раз, делая следующий, идеально выверенный шов, он чувствовал на своей шее ледяное дыхание смерти, которое только что коснулось его ребенка и отступило.
Последний, финальный шов. Игла, блеснув в свете ламп, легла на инструментальный стол, поданная уверенной рукой Анны. Майкл выпрямился, и только сейчас позволил себе почувствовать чудовищную тяжесть в плечах и спине, будто он все эти часы держал на них целый мир.
— Отключаем искусственное кровообращение, — его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно тихо.
Аппарат умолк. Наступили самые долгие секунды в его жизни. Все в операционной замерли, наблюдая за сердцем на мониторе. Оно билось. Неидеально, с небольшой аритмией, но билось — самостоятельно, упрямо, наполняясь кровью и разгоняя ее по вновь созданному руслу.
— Сердце запустилось. Гемодинамика стабильная, — доложил анестезиолог, и в его голосе впервые за всю операцию прозвучало человеческое, не профессиональное облегчение.
В этот момент стена, за которую он загнал Майкла-отца, рухнула. Волна, которую он сдерживал все эти часы, обрушилась на него, но это была волна не паники, а ликования.
«Я смог.
Господи, я сделал это.
Я не подвел ее. Я не подвел Эмму. Этот крошечный, израненный мышечный комочек бьется. Он будет биться. Она будет жить. Она будет бегать, смеяться, дышать полной грудью...»
Он отступил от стола, передавая заключительные манипуляции Роберту. Его руки вдруг задрожали — запоздалая реакция на адреналин и нечеловеческое напряжение. Он сжал их в кулаки, глубоко вздохнув, вдыхая запах крови и антисептика, который теперь пах не страхом, а победой.
Он почти бегом прошел в шлюз, сорвал с лица маску и шлем, швырнул окровавленные перчатки в бак. Он не смотрелся в зеркало, не пытался придать себе вид. Каждая секунда промедления была предательством.
Распахнув тяжелую дверь, он вышел в ярко освещенный коридор. И сразу увидел ее. Эмма сидела на пластиковом стуле, вжавшись в стену, ее лицо было искажено мукой семичасового ожидания. Увидев его, она вскочила, не в силах вымолвить ни слова, ее глаза, полные ужаса и вопроса, впились в него.
Он подошел к ней, и его изможденное, осунувшееся лицо вдруг озарила такая сияющая, такая бесконечно счастливая и уставшая улыбка, перед которой померк бы любой свет.
— Всё... — его голос сорвался, и он кашлянул, смахивая предательскую влагу с ресниц. — Всё позади. Она... она будет жить.
И он, не в силах больше стоять, опустился перед ней на колени, как когда-то опускался перед их дочерью, и просто повторял, глядя в ее залитое слезами лицо:
— Она будет жить, Эмма. Я обещал. Она будет жить.
Слова Майкла — «Она будет жить» — повисли в воздухе, ударив в Эмму с такой силой, что её тело перестало слушаться. Ноги подкосились, и она рухнула бы на пол, если бы он не подхватил её. Семь часов ожидания, семь лет страха и одиночества — всё это вырвалось наружу одним тихим, прерывистым стоном, который перерос в беззвучные, спазматические рыдания. Она вцепилась пальцами в его окровавленный хирургический халат, будто боялась, что это мираж, что он вот-вот исчезнет.
— Спасибо... — выдохнула она, и это было не просто слово. Это был целый океан благодарности, в котором тонули все старые обиды, вся боль разлуки. — Майкл... спасибо...
Она подняла к нему залитое слезами лицо. Её пальцы дрожали, когда она коснулась его щеки, ощутив подушечками влажную прохладу от недавно снятой маски. Затем она потянулась к нему, и её губы, солёные от слёз, коснулись его губ в коротком, стремительном, безумном поцелуе. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй-клятва, поцелуй-возвращение, поцелуй-исцеление. В нём было всё: прощение, надежда, обещание нового начала и бездонная, выстраданная благодарность за жизнь их дочери.