Не отрекаются любя

— Камеры только с той стороны, — пояснил Марк, повиснув на рукоятках чуть ли не всем телом. — Да и те скорее для видимости. Здесь гостей не ждут и не боятся.

И знал почему. Все «деловые» люди, ведущие «серьёзный» криминальный бизнес, знали: записи камер — слабая защита, зато сильная угроза. Потому что нет улик опаснее, чем записи собственных камер наблюдения. И тут никого не боялись: две крыши — хозяина города и хозяина края — не то, что конкуренты, менты или ФСБ, лишний комар залететь побоится. 

Марк как раз отмахнулся от одного, особо настырного, перехватывая кусачки.    

— Да брось, — усмехнулся Мамай, глядя как Марк покраснел от натуги.  

Оттеснил его в сторону и, крякнув, разогнул прутья голыми руками.

Сначала прутья, потом перекинул наружу замок и с ним тоже справился, разогнув кольцо стальной цепи всё теми же рученьками. Марк присвистнул, но тросорез всё же заткнул со спины за пояс на всякий случай.

Когда-то большой консервный завод, так же, как и рыбоперерабатывающий, который купил отец Марка, принадлежал советскому государству. «Берёзовский» стоял на небольшой речушке, в которую заходила не только рыба, но и небольшие суда. И завод не простаивал. Огромные холодильники в пору урожая забивали сырьём на весь год. И это не только рыба, но и мясо, из которого варили тушёнку. И овощи: молодой горошек, кабачки, томаты. Всё это Марк почерпнул не из интернета. Из детства, рассказов родителей и соседки бабы Маши, что не знала вкуснее томатной пасты и кабачковой икры, чем варили на их заводе.

Но после строительства дамбы речушка обмельчала, превратившись из судоходной в заиленный ручей. Поля, где будущие врачи и железнодорожники в пору студенчества собирали спелые помидоры и сочную морковь, отдали фермерам дружественного соседнего государства, а оборудование, что не растащили во времена перестройки, тихо догнивало свой век в огромных производственных цехах.

Мимо этих пустых цехов, Марк с Мамаем двигались перебежками, заглядывая в окна. Свет горел в подвальном этаже только одного из них. Но все окна тщательно закрасили. Охрана стояла только у входа.

И больше, чем наличие двух спортивных парней с рациями, Марка смущало, что они вооружены.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы так охраняли варёную рыбу? — припав к очередному окну, что светилось в подвальном помещении, тихо спросил Марк.

— А ты когда-нибудь видел голую бабу, работающую на консервном заводе? — кивнул наверх Мамай, прячась за нечто вроде мусорного контейнера.

— О, чёрт! — выдохнул Марк, задав голову. Там наверху, в одном из старых цехов, что безошибочно угадывались по окнам: огромным, во всю стену, застеклённым мелкими квадратными «глазками», часть из которых была разбита, стояла женщина в нижнем белье и судорожно, торопясь, не сняв резиновых перчаток, в которых работала, курила. Наспех затягивалась сигаретой, не замечая ни холода, ни ветра, что наверняка разгуливал, врываясь в оконные прорехи.

— А я думал это миф, что наркотики фасуют голые бабы, — признался Марк.

— С некоторых пор мне и голые бабы кажутся мифом, — усмехнулся Мамай, и постучал Марка по плечу. — Уходим.

Марк и не мечтал, что им повезёт прийти и уйти незаметно. Но им повезло.  

Не сказать, чтобы победа была чистой. Мамай отправил в чистый нокаут одного из охранников. Марк приложил второго по темечку тросорезом. Но это почти не считается: Марк увидел, что хотел, и они ушли.

У них, конечно, пока не было никаких доказательств, одни догадки. Но это было куда больше, чем ничего.

Переодеваясь после душа в чистые джинсы, чёрную толстовку с капюшоном и кожаную куртку — нечто в чём его не выгонят из клуба, Марк решил, что о заводах он подумает потом.

«Я хочу пойти и переспать с мужиком, если он мне понравился, просто потому, что он мне понравился», — сказала Белка.

«Так почему бы мне не стать этим мужиком?» — сказал себе Марк, входя в клуб.

— Ромео с Джульеттой — сказка. Выдумка, Вера, а это жизнь.

— И в этой жизни, мама, ты ни разу не пошла мне навстречу. Ни разу меня не услышала. Ни разу не поддержала. Что бы я ни чувствовала, о чём бы ни горевала, какой бы радостью с тобой ни делилась, ты всё время делала наоборот. Я плакала, что Марк уехал — ты надо мной смеялась: так тебе и надо. Ты же предупреждала! Я радовалась своим пусть небольшим, но успехам, когда открыла фирму, получила первый заказ — ты фыркала: да какие это деньги, сидела бы лучше при зарплате, ничего у тебя не получится, обесценивая заодно и мои успехи. С самого детства ты обесценивала не только мои успехи, но и мои желания, и мои чувства. Я хотела одну куклу, ты покупала другую — ту, что нравилась тебе. Хотела одного фасона юбку, а носила другого — того, что приглянулся тебе. Ты даже на выпускной не купила платье, что выбрала я — заказала у швеи из какой-то пропахшей нафталином ткани, что сто лет хранилась в чемодане, и отправила меня в нём.  

— Это, между прочим, была очень дорогая ткань.

— Да разве дело в цене, мам? Дело в том, что тебе было дорого то голубое шитьё. Тебе. И не важно, что выпускной — мой.  

— Это ты всё делала мне на зло, — решительно встала мама.

— Я? Тебе на зло? — встала следом Вера. — Ты серьёзно думаешь, что я тебе на зло влюбилась в Реверта? Тебе на зло с ним дружила? Ну да, я, видимо, была дана тебе в наказание. И ты, как могла, всю жизнь тянула этот крест.

— Этого я не говорила, — швырнула мама на стол полотенце.

— А это необязательно говорить. Это и так понятно. Как бы я ни старалась, я всё равно не оправдала твои надежды. Ни одну. Влюбилась в Реверта, а не в Измайлова, который так тебе нравился. Поступила на ландшафтную архитектуру, а не в медицинский, как ты хотела. Но знаешь, я горжусь собой, что хоть в тот раз тебе не уступила, и выбрала то, что велело моё сердце. Хотя всю жизнь тебе уступаю, стараюсь не огорчать. Чтобы ты меня любила, мной гордилась. Ведь у меня кроме тебя и Марка по сути никого и не было. Да и тот меня бросил.

— Да уж, уступаешь, — хмыкнула мама.

— Да, мама. Уступаю. Ношу длинные юбки, хожу на выпускные в нафталиновых платьях, играю с куклами, которые дают. Даже выбрав не ту специальность, что хотела ты, я не поехала поступать в столицу, а осталась здесь. Ради тебя. И вышла замуж за Измайлова, хотя могла…

Вера осеклась. Закрыла глаза. Не потому, что их жгли слёзы, а значит вот-вот потечёт тушь и испортит её часовые усилия. Не потому, что была не права, хотя, наверняка, не права: в этих спорах, как в любых в спорах, нет правды — одни обиды. Вера осеклась потому, что только сейчас поняла, что не так между ней и Марком.

Нет: что не так с ней.

— Не смей больше указывать, что мне делать, мама, — выдохнула Вера. — Не смей говорить про Реверта, что теперь я должна быть с ним ради Ваньки. Что это мой долг матери — сделать так, как лучше для ребёнка, а не для себя. Может, по твоему мнению, мы и должны жить только ради детей. Только я так не считаю. Да, это не ты, это я всё испортила. Я тебя разочаровала. Я исполнила твой самый страшный кошмар: разведёнка с ребёнком. Что люди скажут, — взмахнула руками Вера. — Но в этом нет твоей вины. Только моя. Я люблю тебя, мам. И благодарна за всё, что ты для меня сделала. Но, если ты ещё раз скажешь: «Я считаю, ты должна…», я заберу Ваньку и уеду.

Вера сгребла рассыпанную косметику в гробовой тишине. И обернулась в дверях.