Не отрекаются любя

— Пора.

— Ну, пора, так пора, — легко согласился Марк.

«Званый ужин» у губернатора.

Губернатор пригласил Марка лично, и он решил использовать это приглашение, чтобы официально заявить о своём возвращении. Тем, кто его знал, тем, кто не знал — всё равно. Он есть. Он вернулся. И нравится кому-то или нет — с ним придётся считаться.

Он завязывал галстук и думал, как это странно: понимать, как много он забыл. Узнавать незнакомые лица, снова видеть излучину реки, что исчезала за горизонтом, за который ему всегда хотелось заглянуть, опять слышать грохот порта, что в детстве будил его по утрам, вновь просыпаться в постели, где его тело помнило каждую пружину. Или, например, видеть эти часы — большой циферблат, крупные цифры — что он видел на широком запястье Мамая с детства.

А ещё всё время одёргивать себя, путаясь, то ли он Марк, то ли Григорий.

Странно, словно выходить из комы. Словно у него было раздвоение личности.

Но одно чувство всё же было в нём сильнее остальных.

Вера. Он назвал его именно так — чувство Веры. Потому что куда бы ни смотрел, что бы ни слышал, какой бы запах ни вдыхал, чувствовал — она здесь. Рядом. Близко как никогда. Его Вера.

Его надежда. Его жизнь. Его любовь. И их маленький сын.    

— Едем! — кивнул Марк Стелле.

— Ах, да, с меня же ещё полный комплекс эскорт-услуг, — сдёрнула женщина со спинки стула кардиган. Марк помог ей прикрыть им загорелые плечи с тонкими лямочками льнущего к телу платья.

— Туфли, — напомнил он.

Она закатила глаза.

— Я уже говорила, как тебя ненавижу?

— Только за последний час раз двадцать, — подал он ей обувную коробку.

— Тогда это будет двадцать первый, — скинув удобные лодочки, натянула она на ноги туфли с красной подошвой на головокружительных каблуках. — Ненавижу тебя. Ненавижу светские мероприятия. Ненавижу все эти ваши мужские фетиши: высокие каблуки, длинные волосы. И мужиков в принципе ненавижу, — выдохнула она, словно настраиваясь. Тряхнула гривой каштановых волос. — Но, к счастью для тебя, Марк Реверт, я — профессионал.

— К счастью для тебя, Стелла Ларина, с другими я не работаю, — подал он ей руку.

И только Мамай заметил, как он стиснул зубы, когда входил в зал.

Он научился жить под чужим именем. Он научился ненавидеть собственного отца. Научился не чувствовать боли, убивать без сожаления, жить, не думая о будущем, и менять женщин, не привязываясь. Единственное, чему он не научился — её не любить.

А она стояла сейчас посреди зала и смотрела прямо на него.